Анатолий Федорович Дроздов 
Рыцари плащаницы

Изумруд Люцифера – 4

«Анатолий Дроздов «Рыцари плащаницы»»: Букмастер; Минск; 2012
ISBN 978-985-549-203-1
Аннотация

ДекаВремя крестовых походов. Великий Саладин овладел Иерусалимом и теснит крестоносцев за пределы Палестины. Что могут сделать двое безоружных людей, которым приходится решать судьбу великой христианской реликвии?брь 1187 года. В захваченный сарацинами Иерусалим приезжает рыцарь Роджер с таинственной миссией и встречает там двух странников…

Анатолий Дроздов
Рыцари плащаницы

Пролог

Золотой полумесяц на розовом куполе бывшего храма Соломона проступил в синем небе и засиял, освещенный первыми лучами мягкого декабрьского солнца. Полумесяц установили недавно, Имад все не мог привыкнуть к торжественному виду мечети Аль-Акса, возносившейся над притихшим Эль-Кудсом в знак торжества истинной веры, и смотрел во все глаза. Солнечный свет тем временем скользнул по белым стенам домов, окрашивая их в золото, воздух тихих площадей и улиц наполнился мягким свечением — золото легло на белый шелковый полог, скрывающий вход в зал, широкие каменные перила балкона, руки Имада, расслабленно лежащие поверх прохладного камня.
«Слава тебе, Милостивый и Милосердный! — мысленно воскликнул эмир, любуясь на открывавшуюся глаза панораму. — За то, что изгнал нечестивых многобожников и возвратил город верным слугам своим! Слава тебе! Да усохнут уста, хулящие Всевышнего, сгниют нечестивые языки, поразят неверных мор и проказа! Алла акбар!»
Муэдзин на минарете затянул призыв, и Имад послушно опустился на колени. Голени его тонули в мягком ворсе багдадского ковра, заботливо расстеленного на балконе евнухом, упругие шерстинки щекотали пальцы босых ног, но эмир не чувствовал этого — исступленно творил молитву, прося Вездесущего не оставлять его своими милостями. Защитить от врагов и бед, ниспослать расположение Несравненного, умножить потомство и, о милостивый! спасти одну страдающую душу. Иншалла, на все воля твоя, но помоги, Милосердный!..
Когда Имад, резко отдернув полог, вошел в зал, Ярукташ уже ждал его. Склонился в глубоком поклоне.
«Когда успевает молиться?! — сердито подумал эмир. — И молится ли? Эти христиане, принявшие ислам…»
Но он тут же забыл гнев, впившись вопросительным взглядом в круглое лицо евнуха. Тот поежился и прикрыл жирными веками бесстыжие глаза. И только потом еле заметно покрутил головой в чалме.
— Что говорят лекари? — хрипло спросил Имад, хрустя пальцами.
— Не доживет до полудня, — промолвил Ярукташ, не поднимая взора. — Прости, господин. Будь мы в Каире или Дамаске…
— Неужели в округе нет ни одного доброго лекаря?! — в отчаянии воскликнул эмир. — Ты хорошо искал?
— Конные отряды обшарили все окрест. Страна разорена, лучшие лекари ушли с войском Несравненного, а он далеко на побережье — изгоняет неверных из Тира. Не менее трех дней пути в одну сторону. Султан не откажет тебе, верному своему рабу, в такой ничтожной просьбе, но пока лекарь прискачет… Прости, господин.
Голос евнуха дрогнул, и Имад насторожился. Неслышно ступая сафьяновыми туфлями по каменному полу, подошел и жестко взял слугу за жирный подбородок. Вздернул кверху. Глаза Ярукташа быстро заморгали.
— Армянин! Ты хочешь, чтоб я зарезал тебя, как овцу на базаре?!
Взгляд евнуха стал осмысленным и твердым. Имад в который уже раз поразился умению наперсника сохранять присутствие духа.
— Земли за Кедроном, жирные и плодородные, — прошипел Имад, старательно сдерживая гнев, — сколько глаз видит вокруг. Твои родственники-христиане будут молиться за тебя пока не перейдет этот мир!
— Не надо! — решительно сказал евнух, и Имад отступил в удивлении. — Я не меньше тебя люблю Мариам!
Осознав, что забылся, Ярукташ склонился в поклоне.
— Прости, господин! Ты хозяин и повелитель, а я…
Имад только махнул рукой:
— Говори!
— Есть один лекарь…
— Почему он до сих пор не здесь?! — глаза эмира закрыло черным.
— Он христианин. И я думал…
— Армянин? Грек?
— Франк.
— Лекарь?.. Когда франки пришли сюда, на землю Аллаха, они не умели ничего. Они и сейчас не умеют. Грязные животные! Дикие звери, способные только отчаянно драться!
«Дерутся они хорошо!» — вздохнул про себя эмир и продолжил:
— Их раненые и больные мерли в то время тысячами! Если они и научились лечить, то у нас! Как фрак может знать более правоверного?
— Прости, повелитель! — снова склонился евнух.
Но Имад уже понял, что Ярукташ говорит не зря. Безумная надежда перехватила ему горло, и он ничего не сказал. Сделал знак. Евнух понял.
— Позволь, я позову Ахмеда?
Не дожидаясь разрешения, Ярукташ побежал к входу и через несколько мгновений вернулся с дюжим воином в цветной чалме. Не дойдя двух шагов до эмира, воин упал на колени и стащил с головы чалму. На гладко выбритом черепе, справа от темени, розовел большой подковообразный шрам.
— Потрогай, господин! — евнух коснулся пальцами шрама, приглашая. Имад пожал плечами и шагнул ближе. Возложил ладонь. И сразу же ощутил прохладу. Внутри подковы на голове Ахмеда, под тонкой кожей, явственно ощущалось что-то твердое и холодное. Вопросительно взглянул на евнуха.
— Ахмеду проломили голову в схватке с франками месяц назад, — пояснил тот. — Наш лекарь сказал, что он не доживет до заката и лучше его добить, чтобы успеть с похоронами к ночи, как надлежит правоверным. Ахмед еле дышал. Тогда вызвался этот франк…
— И что? — голос Имада стал хриплым.
— Он содрал кожу с раны, выбрал ложечкой из мозгов Ахмеда костяные осколки. Затем расклепал на наковальне серебряную монету, обрезал ее по форме дырки, расщепил края и закрепил на кости. Пришил кожу на место. Не знаю, может ли кто из наших лекарей в Каире сделать подобное, но я слышу впервые. Ахмед очнулся к вечеру, а через неделю встал. Сейчас он несет службу в твоем дворце, как остальные воины. Только не любит облака.
— Облака? — удивился эмир.
— Когда небо затягивает туча, у него болит голова.
Воин, не вставая с колен, закивал, подтверждая.
— Поэтому в пасмурную погоду я освобождаю его от службы. Он идет к себе и лежит на ковре, пока боль не пройдет. Но не жалуется. Дождь здесь бывает редко, и голова лучше пусть болит, чем ее не будет совсем.
Воин снова закивал.
— Пусть облака! — с тоской в голосе сказал эмир, и евнух понимающе моргнул жирными веками. Легким толчком подняв Ахмеда на ноги, увел его к двери…

* * *

Франк оказался немолодым, с заметной проседью в бороде и серебристыми нитями волнистых черных кудрях. Он вежливо поклонился и встал прямо, смело глядя в глаза эмиру.
«Не боится», — понял Имад и почему-то обрадовался.
— Где учился лечить? — спросил, придавая голову суровость.
Подскочивший евнух, быстро перевел. Франк ответил.
— В своей земле, — пояснил Ярукташ. — Но я не понимаю, где она. Это не Аквитания и не Окситания, не земля англов или франков, не Германия, не Венеция и не Латиния. Говорит, что земля его за морем, которое греки называют Понтом Эвксинским.
— Там живут номады, дикие кочевники, — удивился Имад. — Я видел их. Язычники… Он не похож.
Евнух облизал губы. Переспросил лекаря.
— Говорит, что возле моря действительно живут кочевники, Но его земля лежит много дальше к холодному морю. Полгода у них лежит снег, да такой, что повозки не могут проехать по дорогам и их ставят на полозья. Хотя лето там жаркое. Не знаю… Он говорит на многих языках: прованском, англов, франков, понимает латынь…
— Что привело его сюда?
— Что и других, — пожал плечами Ярукташ. — Стремление поклониться святыням. Он пришел сюда с другом, но попал в неудачное время. Один из отрядов Несравненного захватил их на дороге к Эль-Кудсу, который они зовут Иерусалимом, далеко отсюда еще перед осадой. Мы знали, что Иерусалим падет, поэтому рабы стоили дешево. Я купил их за пару сапог. И считал, что дал дорого.
— Он может спасти Мариам?
Пленник кивнул.
— Пусть скажет как.
Лекарь заговорил, и Имад обратился в слух.
— Он знает, что у твоей любимой жены поперечное положение плода, поэтому он не может выйти наружу. Я сказал ему это, — смущенно пояснил евнух в ответ на взгляд эмира. — Он говорит, что, если не вмешаться, у роженицы разорвутся внутренности, и она умрет в мучениях. Единственное спасение — разрезать живот и достать ребенка. Затем зашить рану.
— Ребенок при этом погибнет?
— Он говорит, что если не поздно, то удастся спасти и плод.
— Он знает, на что идет?
Ярукташ спросил, и пленный кивнул.
— Не боится?
— Говорит, что будет до смерти укорять себя, что мог помочь и не решился. Если ты, господин, откажешь, то он укорять себя не станет. Только просит отослать его на работы в другое место. Мариам так страшно кричала этой ночью, что он не мог спать. Хорошо, что ей дали травы, — добавил евнух поспешно. — Я тоже не спал.
Имад внимательно осмотрел странного лекаря. Одежда его была простой, но на удивление чистой. Руки, маленькие, аккуратные, совсем не похожие на грубые лапы франков, тоже были чисты, даже ногти аккуратно подстрижены. Эмир мысленно представил, как эти руки будут мять живот Мариам… Округлый, мягкий, прохладный, нежный как шелк и так зазывно пахнущий розовым маслом… С глубокой впадиной пупка, куда вместится чашка этого масла… Имад облизал пересохшие губы.
— Он не хочет принять истинную веру? Ему предлагали?
— Он отказался.
— Почему?
— Говорит, что родители его были христианами. А он почтительный сын.
— Родители его далеко, если вообще живы! Пусть не лжет!
— Говорит, что не видит смысла в принятии клятвы Аллаху — бог один. Только люди молятся ему по-разному. Это он так считает, — поспешно добавил Ярукташ.
— Может, он и прав, — задумчиво произнес эмир и строго глянул на евнуха. — Дай ему все, что попросит. И делай, что скажет. Немедленно. Веди его!..
Отдав приказ, Имад вышел на балкон и некоторое время смотрел на суету проснувшегося города. Ржание лошадей и мычание волов, блеяние овец, крики людей и скрип повозок долетали вверх, но эмир вдруг понял, что не различает звуков — они сливаются в один тревожащий сердце гул. Вдобавок глаза его не видели людей и животных — одна подвижная пестрая масса колыхалась внизу.
Имад ушел с балкона, пересек тронный зал бывшего королевского дворца и поднялся на галерею. Из зала к ней вела каменная лестница без перил, которая заканчивалась тяжелой дверью. Имад осторожно приоткрыл ее и скользнул внутрь. Галерея была деревянной, ее пристроили к стене соседнего зала, чтобы больной проказой король Балдуин, прячась за портьерами, мог смотреть, как в соседнем зале франки со своими дамами пируют за длинным столом.
Стол из зала давно вынесли, вместо него застелили пол яркими коврами, разложили атласные подушки — теперь здесь отдыхали жены эмира, наслаждаясь сластями и музыкой. Галерея и портьеры остались. Их только вымыли розовой водой, чтобы зараза, сведшая в могилу проклятого правителя франков, не перекинулась на правоверного. Имад любил в свободный час пониматься сюда, тайком любуясь на возлежавших на подушках женщин. А те, словно догадываясь о его присутствии (не догадывались — знали!), принимали позы одна другой соблазнительнее. Не однажды случалось, что Имад, распалясь, скатывался вниз по лестнице и летел на женскую половину. Там хватал за руку избранницу и тащил в ближайшую комнату. Чаще всего избранницей становилась Мариам. Даже когда огромный живот мешал ей, она шла за мужем, не спеша, показывая в своей загадочной улыбке ровные, белые зубы — прекрасные, как все у нее. Удивительно, но беременность совсем не испортила жену: все так же чиста и атласна была кожа на круглом лице, сияли огромные черные глаза под изогнутыми, как крылья чайки, бровями, а пухлые губы маленького рта манили неземной сладостью ласк… Ярукташ как-то сказал эмиру, что такое красивое лицо бывает у беременных женщин, когда они носят мальчика…
Имад скрипнул зубами, но овладел собой. Осторожно выглянул за портьеру. Ковры и подушки уже убрали из зала и поставили стол — не такой длинный, как прежде у франков, но и не маленький. Застелили его чистым покрывалом. Лекарь стоял рядом, раскладывая на полотне свои инструменты. Эмир не сразу узнал его: франк (Имад решил звать его так) завязал голову платком голову, скрыв пол лица, — одни глаза смотрели строго из-под насупленных бровей.
Ярукташ с другим евнухом привели Мариам. Она шла, покачиваясь и придерживая живот обеими руками — было видно, что находится под воздействием сонной травы. По знаку лекаря евнухи уложили роженицу на стол. Она было встрепенулась, но франк положил ей ладонь на лоб и что-то забормотал. Глаза Мариам закрылись, и она расслабленно откинулась на покрывало. Франк возложил два пальца на шею Мариам, подержал немного, а затем поднял руку женщины. Отпустил. Рука безжизненно упала на стол.
По знаку лекаря Ярукташ распустил тесьму на шелковых шароварах роженицы и стащил их до колен. Второй евнух помогал, приподымая безжизненное тело. Затем оба укрыли Мариам покрывалом до самого лона. Отступили на несколько шагов. Франк омыл руки в большой медной чаше, затем этой же жидкостью стал мыть женщине живот. Трепещущими ноздрями Имад уловил запах — уксус!
Эмир не заметил, как в руках лекаря появился нож; увидел уже рану, наискосок прорезавшую живот Мариам. Лекарь схватил щипцы, быстро зажал ими края разреза сначала с одной, затем другой стороны, растащил их в стороны. Затем сунул руку в разверстое чрево и вытащил нечто красное и окровавленное, как тушка свежеободранного ягненка. Имад услышал звонкий шлепок, затем тихое мяуканье. В следующий миг звонкий плач прорезал напряженную тишину зала.
От стены к столу метнулась женщина в черном платье и белом платке, Имад тут же узнал ее — Зейнаб, старая повитуха, когда-то она принимала его самого. Руками, обернутыми шелковыми пеленами, Зейнаб выхватила ребенка у лекаря и убежала. Когда эмир пришел в себя, франк уже зашивал рану, ловко махая иглой.
Имад вышел из галереи и спустился в тронный зал. Некоторое время (он и сам не понял сколько) стоял, невидяще глядя в стену. Очнулся от топота ног.
Ярукташ, запыхавшись, влетел в зал. Широкая улыбка сияла на круглом жирном лице.
— Сын! У тебя родился наследник, господин! Зейнаб сказала, что он настоящий богатырь, как и его отец! Здоровый! Укусил кормилицу за грудь — так сосал!
«Иди к Мариам!» — хотел приказать Имад, но язык не повернулся. С вестником о наследнике (первом и самом желанном!) говорить строго запрещал обычай
— Земли за Кедроном, армянин, жирные и плодородные! Сколько глаз видит! Твои родственники-христиане будут молиться за тебя!
Евнух склонился в поклоне до самого пола и тут же убежал. Имад неосознанно побрел к балкону, вышел и облокотился на перила. Внизу шумел суетливый Эль-Кудс: купцы торговались с покупателями, медленно брели по улице волы, таща открытую повозку, груженную мешками с зерном, бежали по своим делам люди, неспешным шагом ехала вдоль улицы конная стража. Эмир вдруг понял, что он различает каждого из попавших в поле зрения людей: цвет их одежды, выражение лиц… Звуки тоже были разными: визгливый скрип несмазанных колес, резкие крики людей, глухой топот лошадиных копыт…
«Я назову его Юсуф! — решил Имад, улыбаясь самому себе. — Несравненный будет доволен, да продлит Всевышний его дни! Салах-ад-Дина не будет, когда сын станет мужчиной, повелитель слишком стар. Однако память о нем будет вечной, а сын будет знать, что его назвали в честь освободителя Сахеля от неверных. И что родился он в Эль-Кудсе, вскоре после освобождения города от франков. С таким именем и с такой родословной ему придется стать великим. У него не знатный отец. Но кто теперь вспоминает, что Салах-ад-Дин из простого рода, к тому же курд?! Отпрыски великих Фатимидов, которые ранее в сторону господина смотреть не хотели, теперь ползают перед ним на животе и рады, когда он удостаивает их взглядом. Алла Акбар!»
Эмир радостно засмеялся. Впервые за последние дни…

1

Птица парила над Тмутараканью, раскинув громадные треугольные крылья. Выписывая круги над древним городом, она словно высматривала добычу, то опускаясь ниже, то взмывая в недоступную синеву. Два всадника в ярких халатах и меховых шапках наблюдали за ее полетом, задрав головы.
— Третий раз прилетает, — сказал один, качая головой. — Не к добру.
— И опять человека в когтях держит, — подтвердил второй. — Зачем, если схватила добычу, сюда лететь?
— Может, бросит его?
— В прошлый раз не бросала, и сейчас не бросит!
— Тогда что хочет?
— Вдруг человек ею командует? Она его носит, а он высматривает здесь? Лазутчик…
— Кто может такую птицу приручить, а? К ней подойти страшно! Отсюда смотреть — с орла величиной, а до нее две сотни шагов! Человек в ее когтях как червяк!
— За морем Хвалынским, за горами живут люди, которые, как говорят купцы, приручили животных, величиной с гору. Ноги у тех зверей как деревья, клыки кривые и длиннее наших сабель раз в пять, а спереди толстый хвост, которым этот зверь хватает врагов, бросает себе под ноги и топчет. Если таких чудовищ приручили, почему птицу нельзя?! Не к добру… Лазутчик высмотрит все, а потом врагов наведет.
— Надо убить!
— Стрела не достанет, — с сожалением сказал всадник, рассказывавший про страшных зверей. — Пытались в прошлый раз. Как только начали стрелять, птица улетела к морю. Она всегда улетает туда.
— А если подождать ее у Дива? Там гора…
— Скачем! — без промедления отозвался второй всадник.
…Закончив выписывать круги над Тмутараканью, птица и в самом деле направилась к морю. Всадники, притаившись у подножия громадного каменного идола на высоком скалистом берегу, терпеливо поджидали ее. Когда птица, снизившись, показалась над ними, оба натянули луки. Щелкнули тетивы, и две стрелы, свиснув опереньем, пронзили крылья чудовища. Всадники завопили от радости. Птица странно заклекотала, и, выпустив струю сизого тумана, быстро скользнула в синюю даль над морем. Вторично всадники стрелять не стали — слишком далеко. Туманное облачко, выпущенное птицей, опустилось к земле и накрыло обоих.
— Ну и вонь! — сказал один из всадников, откашливаясь. — Глотку перехватило!
— У наших животных другой воздух из кишок! — подтвердил второй. — Мы, наверное, подстрелили саму птицу Рух.
— Ух ты!
— Кто еще может носить человека в когтях? Теперь она здесь долго не появится!
— Почему?
— Мы ранили ее, она выпустила ветер от страха. Не полетит больше!
— Мы расскажем об этом всем!
— Конечно! Кто в орде сможет похвалиться, что ранил птицу Рух? Хан даст награду!
Всадники, довольные, зарысили к городу. Если б они задержались ненадолго, то узрели необычное. Со стороны моря в небе показалась маленькая точка, которая, все увеличиваясь, скоро превратилась в недавно обстрелянную птицу. Она скользнула под скалистый берег и села на пустынном пляже, засыпанном обкатанными морем камешками — прямо под каменным идолом. Человек, приземливший на берегу мотодельтаплан, отстегнул ремни и стал торопливо развинчивать крепления каркаса. Сверху, от проема пещеры, к нему спешили люди.
— Опять? — спросил седой кряжистый мужчина, вытаскивая стрелу из разрисованного под орлиное оперение крыла дельтаплана. — Говорил же, не снижаться в зону поражения!
— Я и не снижался! — сердито ответил пилот, складывая трубы каркаса. — На берегу, в засаде подкараулили. Здесь! — он кивнул вверх. — Охотнички хреновы! Выследили… Лечу себе спокойно, никого не трогаю, произвожу видеосъемку, а они… Пришлось включить мотор и дать понюхать выхлопных газов.
— Где они сейчас?
— Ускакали… Доблестью своей хвалиться.
— Хорошо, что целили в крылья, — задумчиво произнес седой, трогая пальцем остро отточенный наконечник стрелы.
Подбежавшие мужчины, все в одинаковых защитного цвета комбинезонах, помогли пилоту сложить дельтаплан и затащить его в пещеру. Спустя несколько минут берег был пустынен, как часом, днем, годом, столетием раньше…
А вот у другого входа в ту же пещеру за небольшим раскладным столом, который полностью укрывала разложенная карта, спустя некоторое время сидели трое мужчин в защитных комбинезонах. Уже знакомый нам седой чертил красным карандашом на карте прямую толстую линию.
— Примерно здесь промежуточная посадка, — сказал, ставя жирную точку. — Высадишь исследователей и сразу обратно! — седой строго глянул на давешнего пилота. — Строго по радиомаяку, без отклонений! Три часа туда, три обратно, еще два минимум понадобится, чтобы сначала собрать в темноте автожир, а затем разобрать и перетащить его сюда, — седой покосился на стоявшую неподалеку винтокрылую машину, укрытую брезентом. — Надо, чтобы с рассветом на берегу моря уже ничего и никого не было.
— Справимся, Игорь Иванович! — бодро заметил мужчина с живым моложавым лицом, третий в этой компании. — На тренировках получалось.
— Если б все и всегда получалось как на тренировках! — вздохнул седой. — Тебе ли, майор, не знать?
— Может, в первый рейс с топливом? — спросил пилот. — Оставлю канистры с радиомаяком, а назавтра полетим с исследователями. За день, думаю, канистры не растащат.
— Еще как растащат! — возразил Игорь Иванович. — Засаду устроят, как сегодня, и возьмут тепленькими. Сегодняшний урок не впрок? Там каждый — охотник…
— Летим ночью, без сигнальных огней…
— А звук? Вокруг пустая ковыльная степь восьмивековой давности! Ни городов, ни дорог, ни машин с самолетами… Звук летящего автожира слышен на десяток километров! Нет, Дима, все по плану. Поскольку автожир не в состоянии преодолеть за один раз нужные полтысячи километров и вернуться обратно, а это тысяча в оба конца, используем точку подскока. Сначала люди, а следующей ночью — канистры с топливом. Высаживаешь исследователей, они сразу — вперед. Им необходимо отойти от места высадки километров на пять, еще лучше — десять. Пока не выпала роса, да и трава, примятая людьми, успела подняться. С рассветом исследователи находят укромное место, прячутся. Там, по всем данным, зона лесостепи, укрытие обеспечено. Пережидают день и только затем включают радиомаяк. Если будут проблемы, дают сигнал тревоги. В таком случае начнем спасательную операцию днем, — седой снова вздохнул. — Не дай Бог, конечно. Следует помнить, что имеем дело с враждебно настроенным к нам местным населением.
— Пулемет бы мужикам! — вздохнул пилот. — Или автомат.
— И базуку в придачу… Мы здесь, Дима, как воры в чужом доме. Вломились в пещеру, взломали проход в прошлое, неизвестно кем устроенный, а потом начнем из автоматов пулять? В двенадцатом веке от Рождества Христова?! Неизвестно, чем кончится.
— Телюк с Ноздриным уже побывали в прошлом, — возразил пилот, которого звали Димой. — И ничего.
— Они попали туда без оружия и даже одежды!
— Тем не менее, сумели выжить и вернуться, — с завистью сказал тот, кого седой назвал Алексеем.
— Потому и летят снова, — назидательно заключил Игорь Иванович. — Знают язык, обычаи, умеют носить местную одежду, разговаривать с жителями. Случись попасть в плен, осведомлены как себя вести. Рвать рубаху на груди и демонстрировать половцам приемы каратэ не станут.
Седой с саркастическим видом покосился на Диму. Тот понурился.
— Вот так, товарищи офицеры, — спокойно продолжил Игорь Иванович. — Знаю, как хочется вам, Алексей Федорович, и вам, Дмитрий Александрович хотя бы одним глазком увидеть древний Киев. Пройти по его улицам, поговорить с местным людом… — седой снова вздохнул. — Я тоже многое отдал бы… Может, и получится… Позже. На нынешнем этапе успех экспедиции обеспечивают Телюк с Ноздриным. Кстати, где они?
— Спят! — кивнул Алексей Федорович на палатку в отдалении. — Набираются сил — им работать ночью.
— Нервы у мужиков стальные, — завистливо сказал пилот. — Я не смогу.
— Придется! — твердо ответил Игорь Николаевич. — Отдыхайте, капитан Колбин! Вечером вы нужны бодрым. Мы с майором Егорычевым продолжим.
Колбин встал и, заученно дернув головой, отправился к ближней палатке.
— Зря ты! — тихо сказал Егорычев, когда Дмитрий скрылся в палатке. — Все равно не уснет.
— Пусть хоть попытается! Перед глазами мельтешить будет меньше.
— Нервничаешь?
— А ты?
— Я всего лишь отвечаю за снаряжение, — улыбнулся Егорычев.
— Проверил?
— До последней пуговицы. Рации и маяк исправны, снабжены запасным питанием. Одежда и вооружение исследователей аутентичны образцам двенадцатого века, продуктовый запас уложен. Кроме хлеба. Подвезут позже, свежий, испеченный по рецептам двенадцатого века.
— Когда Наполеон Третий в 1870 году спросил своего министра обороны, подготовлена ли Франция к войне, тот отрапортовал, что исправно все, включая гетры солдат, — язвительно сказал седой. — В результате выяснилось, ни хрена французы не готовы, и пруссаки гнали их до самого Парижа.
Егорычев засмеялся. Игорь Иванович пожал плечами и насупился.
— Предчувствие дурное, Игорь? — спросил Егорычев, перестав смеяться.
— Ноет здесь, — седой ткнул пальцем в грудь. — В Афгане, когда выбрасывали в тыл душманам, не волновался.
— Молодой был. Как Дима… Все тогда не волновались… Стареем… Дочь на дискотеке задержится, обычное дело, а я места себе не нахожу.
— Не один нервничаю. От экспедиции много ждут. И очень многие. Видеозаписи, сделанные Димой с дельтаплана, по рукам ходят. Знаешь, чьим?
— Догадываюсь.
— В том-то и дело. Чем меньше людей знает об операции, тем она успешней — закон разведки. А здесь… Хорошо, что пресс-конференцию перед началом не организовали — была такая идея у отдельных товарищей.
— Их можно понять. Привезут исследователи видеоматериал из Киевской Руси двенадцатого века — вся планета умоется. Кто сегодня обладает методикой проникновения в прошлое? Никто. У кого имеется соответствующая технология? У нас. Значит, американцы присели и прикрылись веником. Русские — это варвары, говорите? А вот какие богатые, образованные, развитые и культурные мы были восемьсот лет назад! Европа отдыхает, пуская слюни… За нами весь мир ходить станет, за рукавчик дергать: «Дяденьки! Разрешите хотя бы глазком глянуть!..» Поэтому наверху дрожат от нетерпения.
— А мы здесь внизу — от страха.
— Проскочим!
— Да-то Бог!
— Пусть Бог дает. А мы здесь примем.
— Не задирайся с Господом, Леша! Плохо кончится.
— Все продумано и просчитано.
— Если бы!
— Поясни. По пунктам.
— Давай лучше по порядку. Полтора года назад в известном нам объекте, который местные зовут «Пещера дьявола» проходила спецоперация по освобождению особо ценного заложника. К операции привлекли двух гражданских специалистов, Ноздрина и Телюка, обладающих способностью, как говорят колдуны, отводить глаза. Ребята сумели проникнуть в пещеру и вывести заложника к своим. Но бандюги услыхали шум, пошел огневой контакт, затем взрыв — пещера завалена камнями и кусками тел. Останков Ноздрина и Телюка не находят. Но через три с лишним месяца опять врыв — Телюк с Ноздиным объявляются! Одетые в порты да рубахи, плюс кольчуги со шлемами. Привет тебе, Россия, от Киевской Руси! Мы там князя Игоря из плена спасали, с Ярославной, воспетой поэтами, мед-пиво пили. С половцами в чистом поле дрались, Путивль от супостатов отстояли. Обалдеть!
— Красиво рассказываешь, полковник Иванов! — оценил Егорычев. — Со сцены не пробовал?
— Подожди! С объявлением Телюка с Ноздриным, исследование объекта передают в наш департамент, и мы за полгода сумели определить частоту излучения, открывающего проход в прошлое — взрывать больше ничего не нужно. Осторожненько сходили на тот берег и посмотрели: стоит на берегу моря огромный каменный идол, в отдалении — занюханный древний городок Тмутаракань, полностью оправдывающий свое имя.
— Зря ты так! Историки, как увидели видеозапись Колбина, чуть с ума не сошли. Слюна до подбородка текла!
— Пусть и дальше течет. Понимаешь, у нас ничего нет, кроме этой пленки. Ты уверен, что там и в самом деле двенадцатый век, а не какая-то иллюзия? Вдруг в пещере газ какой-то выделяется, у каждого, кто заходит далеко, начинаются галлюцинации?
— Это тоже видение? — Егорычев подобрал с травы и положил на стол давешнюю стрелу. — Мы с тобой снаружи, газа здесь нет. Потрогай!
— Вдруг это долговременная иллюзия, — сказал полковник Иванов, задумчивая пробуя заточку наконечника стрелы. — Вдруг пещера генерирует такие голограммы, которые обладают свойством длительно воздействовать на чувства человека.
Егорычев засмеялся. Иванов хмуро покосился на него, затем, не выдержав, заулыбался сам.
— Понимаешь, — задумчиво промолвил полковник, когда друг и подчиненный перестал смеяться, — никогда еще я не проводил операцию с таким скудным набором исходных данных. Нет, чтобы потихоньку там осмотреться, пожить немного среди этих половцев…
— Они б тебя сразу — в рабство! Забыл, с кем имеем дело? Школьный учебник по истории читай! Конечно, было лучше, если б проход выводил прямо к Киеву. Но у нас есть только этот.
— Отсюда другой вопрос, оставшийся пока без ответа. Кто и когда его устроил?
— Одно могу сказать: не американцы! Зачем им проход на российском Северном Кавказе? Другие страны такие технологии не потянут.
— Получается, устройство неземного происхождения, неизвестно кем и для какой цели созданное. Хозяин поставил в нем защиту от аборигенов, но мы сумели ее преодолеть…
— Что инопланетянин придумает, русский завсегда сломать может! — довольно засмеялся Егорычев.
— Теперь представь: в твой компьютер влез хакер. Сумел украсть информацию или нет — вопрос в данном случае не существенный. Суть в том, что система защиты зарегистрировала вторжение и дала тревожный сигнал. Рано или поздно хозяин компьютера сигнал получает и начинает разбор полетов. Если, как ты говоришь, инопланетянам, удалось создать такое устройство, то что они сделают с тем, кто без спроса к ним влез?
— Мы здесь толчемся второй год. Срок немалый. Никто претензий на имущество не заявил. Бесхозное. Почему не использовать?
— Пусть так. Еще одно. Исследователи — штатские специалисты, никогда не состоявшие в кадрах разведки. Идут одни, без контроля.
— Как только осядут и укоренятся, прибудет подкрепление. Помнится, в этом списке твоя фамилия — первая…
— Когда это будет… Почему не разрешили сразу?
— Потому что риск. Представь, приезжают в Китай два своих, узкоглазых, а с ними — один европеец, который по-китайски ни гу-гу. И эти двое всем объясняют: ребята, не волнуйтесь, это свой! А что выглядит не по-нашему, так болел много…
— Не издевайся!
— Я любя… Разведка не использует штатских? Окстись! Это классика, ее в школе преподают — на начальном уровне. Чего опасаться? Перевербуют исследователей? Кто? Князь Владимир Красно Солнышко?
— Он умер в десятом веке.
— Ну, князь Святослав из династии Ольговичей… Он, может, хотел бы нашими изобретениями воспользоваться, да только как их в двенадцатый век протащить? Проход один, а мы на страже. Исследователям тоже деваться некуда: к американцам не сбегут. Нет у янки Пещеры Дьявола! И не будет в обозримом будущем.
— Вдруг исследователи передумают возвращаться? Понравится им в Средневековье! Махнут в Новгород или даже в Краков? Где искать?
— У них семьи.
— Из семей не сбегают?
— Если жена старая или теща загрызла… У обоих жены молодые, красивые, не чувствуется, чтоб парням надоели. У Телюка двое детей, у Ноздрина дочка только родилась. Их даже в СССР за границу выпустили бы.
— Времена другие. Почему они согласились пойти? В прошлый раз, если верить рассказам, еле выбрались домой, жизнь на волоске висела.
— Почему ты пошел в Пандшерское ущелье, хотя никто не заставлял? Духи награду за голову «хитрого шурави» объявили, но старший лейтенант Иванов настоял…
Полковник не ответил.
— Каждому нормальному мужику время от времени хочется испытать нечто отличное от радости перекладывания бумажек из одного ящика стола в другой. Поэтому одни носятся на машинах, как сумасшедшие, другие прыгают в водопады…
— Тебе такого не хочется?
— Я свое отпрыгал. Через год на пенсию.
— Уйдешь майором?
— За эту операцию, надеюсь, звезду на погоны добавят. Мне хватит.
— Не будешь жалеть о работе?
— Пусть ее черти жалеют! Моему отцу не довелось внуков на руках подержать, а я хочу. У дочки жених, хороший парень, в банке работает. Сказали, что планируют минимум троих детей. Буду внуков нянчить, на даче с ними гулять…
Иванов насмешливо улыбнулся.
— Ваш сарказм, товарищ полковник, не обоснован, — обижено сказал Егорычев. — Я и в самом деле хочу гулять с внуками.
— Кто не хочет? Но старый армейский конь волнуется, заслышав звук боевой трубы.
— Моя труба отпела.
— Это вы зря, майор! Сообщаю, что приказом начальника экспедиции вы включены в состав второго отряд исследователей.
Егорычев набрал воздуху в грудь и, спустя минуту, с шумом выдохнул. Только взгляд сказал все.
— Как же без такого специалиста? — весело спросил Иванов. — Без мастера-оружейника, у которого все и всегда исправно до последней пуговицы?
— Дочка замуж выходит. В октябре, — хмуро сказал Егорычев.
— Успеешь. Пока Телюк с Ноздриным до Киева доберутся, пока осядут, натурализацию пройдут, связь установят…
— Вдруг придется спасать?
— Сам говорил: все предусмотрено. Придется спасать, уложимся быстро.
— Смотри, Игорь! — буркнул Егорычев. — Свадьбы я тебе не прощу. Я был в командировке, когда дочка родилась. Росла она, считай, без меня. Учителя в школе думали, что жена — мать-одиночка. Если еще и свадьба…
— Не кипи! Отгуляем вместе! У меня долг перед крестницей…
Офицеры замолчали. Первым заговорил Егорычев.
— Хорошие парни эти исследователи. Симпатичные. Как только их жены пустили?
— А тебя?
— Моей не привыкать.
— Женам Телюка и Ноздрина — тоже. Я читал личные дела. Как исследователей, так жен их. Там такое…
— Не рассказывал.
— Тебе лучше не знать.
— Куролесили много?
— В двух словах не скажешь. Особенно впечатляют видеозаписи их прошлого дела со Службой.
— Они мне нравятся.
— Мне тоже. В том-то и беда. В нашем деле личная симпатия — помеха.
— Не можешь забыть Кандагар?
Полковник Иванов не ответил. Встал и направился к своей палатке. На площадке у пещеры стало слышно стрекотание кузнечиков.
«Зря я про Кандагар вспомнил, — покаянно подумал Егорычев. — Страшное было дело. Спасали одного, а положили полвзвода. Но Игорь тоже хорош! Хоть бы сказал, про экспедицию! Я жену и дочь на всякий случай подготовил бы…»
Кручинился, впрочем, майор недолго. Заглянув в свою палатку, вытащил из сумки армейскую фляжку, приложился основательно, крякнул. Затем бросил в рот пилюлю, проглотил. Прилег на надувной матрац.
«Через полтора часа — регламентные работы, — определил Егорычев, глянув на часы. — Можно и вздремнуть. Дима разбудит».
Спустя минуту майор спал, устроив коротко стриженую голову между надувных ребер матраса. Полковник Иванов, заглянувший под полог спустя несколько минут, покачал головой, но будить не стал…

* * *

Ливень, осенний и холодный, низвергался с небес сплошным потоком, заглушая шаги. Волны, вздыбленные порывами ветра, ударяли в берег, швыряя пену до самого склона. Но люди, суетившиеся под входом в пещеру, не видели этого — такая темень стояла вокруг. Переговариваясь вполголоса, они вытащили на берег тяжелый аппарат, и торопливо занялись его оснащением.
«Лучшей ночки для десанта не придумать! — думал Иванов, придерживая лопасть автожира, которую механик торопливо прикручивал на место. — Но и нам беда — работаем почти на ощупь, приборы помогают мало. Или не докрутят чего, или забудем что…»
Однако, несмотря на темноту и дождь, работа вокруг него кипела, Иванов порадовался, что послушал Егорычева, изнурявшего механиков и экипаж долгими тренировками — люди научились работать вслепую.
— Закончили, Игорь! — услышал он рядом и сразу узнал голос майора.
— Где исследователи?
— В корзинах.
Иванов подошел к смутно темневшему во мраке автожиру и нащупал сидевшего в решетчатой легкой кабине — «корзине», человека. Тот понял и, найдя руку полковника, крепко пожал.
— Удачи! — выдохнул полковник.
— Не волнуйтесь, Игорь Иванович, не растаем! — ответил исследователь, и Иванов узнал звучный баритон Телюка. — Не привыкать.
— Всем отойти к пещере! — уже не таясь, закричал полковник. — Автожиру на взлет!
В шум ветра и дождя вплелся свистящий звук включенного мотора, набрав обороты, он взревел, и в ночной темени появился отчетливо видимый круг — лопасти автожира, сталкиваясь с каплями дождя, превращали их в водяную пыль. Круг плавно сместился вперед, затем ускорил бег по берегу и, спустя несколько мгновений, пропал в небе. Несколько раз мигнула красная сигнальная лампочка на кабине (пилот давал знать, что взлет прошел нормально), а затем и она погасла. Остался только звук, быстро перебитый грохотом волн и шумом дождя.
— Всем на базу! — велел Иванов и лично пересчитал в пещере каждого из команды обеспечения, подсвечивая мокрые лица тонким лучом маленького фонарика. На той стороне прохода он объявил пятичасовой отдых и направился к себе в палатку. Зажег фонарь, устало присел на походную койку и потянулся к шнуркам ботинок — снять. И вдруг взгляд его замер.
— Песок! — изумленно сказал полковник, трогая пальцем перепачканный ботинок. — Настоящий! Там же везде была галька! Откуда песок?..

2

Лязгая по каменным ступеням золочеными шпорами, Роджер поднялся в трапезную. Юный оруженосец Ги, стройный и гибкий, встретил его у входа. Почтительно поклонился.
— Кто в этот раз? — сурово спросил рыцарь, глядя прямо в глаза Ги. — Опять греки? Или армяне?
— Нет, господин.
— Франки?
— Нет.
— Откуда же?
— Я не знаю этой страны. Она далеко за морем ромеев. Старший из них хорошо говорит на прованском, знает язык франков и даже англов. Тот, что помоложе, как я понял, говорит только по-своему. Оба знатного рода.
— На прованском? — поднял бровь Роджер. — Давно не видел пилигримов из Оквитании.
— Он не оттуда.
«А язык знает!» — хотел возразить Роджер, но промолчал. Спросил другое:
— Где нашел?
— Бродили по рынку, выспрашивая у купцов, как добраться в Акру.
— В Акру? — усмехнулся Роджер. — К Саладину?
— Они не знали, что султан взял нашу крепость. Слишком долго были в плену.
— Пленные, что выкупились после сдачи Иерусалима, давно ушли! Им поздно привезли деньги?
— Их не выкупали. Эмир отпустил так.
— Какую услугу надо оказать сарацину, чтобы он отпустил пленника? Кого ты привел, Ги?
— Взгляни сам, господин! — оруженосец отступил в сторону.
Позванивая шпорами, Роджер прошел внутрь. В огромном зале госпиталя иоаннитов, где когда-то одновременно садилось за трапезу две сотни пилигримов, теперь было пусто и неуютно. Двое мужчин в простых хлопковых одеждах у высокого стрельчатого окна это словно ощущали — жались плечом к плечу. Роджер подошел ближе. Тот, что помоложе, оказался высок и широк в груди, с длинными руками и ногами — в сражении, когда дойдет до рукопашной, такого лучше обойти: за щитом достанет. Понятно, почему Ги привел его. Второй пилигрим выглядел обыкновенно: средних лет и среднего роста, коренастый. Разве что глаза… Зеленые, глубокие, они словно пронзали насквозь, высвечивая самые затаенные уголки души. Когда гости склонились в поклоне, Роджер почувствовал облегчение: стоять под этим взором было неприятно.
— Я Роджер, барон д'Оберон, — сказал по-провански. — Кто вы?
— Меня зовут Козма, — ответил коренастый на том же языке. Говорил он с затруднением, но правильно. — Моего товарища — Иоаким.
— Ты грек?
— Нет.
— Козма — греческое имя.
— Мы получили веру от греков и молимся по византийскому обряду. Поэтому многие имена — греческие.
Роджер внимательно посмотрел на собеседника. Волнистые черные волосы почти до плеч, черного цвета борода с заметными нитями седины. Лицо не смуглое, как у греков, да и глаза… Такого цвета глаз у греков не встречается. У Иокима глаза карие и волосы черные… Кто их разберет! Под властью константинопольских императоров столько народов перемешалось!
— Оруженосец сказал, что вы знатного рода, — сказал рыцарь по-гречески. По недоуменным глазам чужаков увидел: не поняли. Роджер повеселел и повторил тоже по-провански.
— Иоаким может перечислить своих предков до четырнадцатого колена, — ответил Козма. — Я достоверно знаю до девятого.
— Более чем достаточно, — проворчал Роджер. — Германцы требуют до шестнадцатого, но здесь не Германия. В Святой Земле, коли на то пошло, плевать хотели на ваше происхождение. Бастарды здесь становились баронами, а бароны уезжали в лохмотьях. Значение имеет только копье и меч. Приходилось держать в руках?
Козма что-то быстро сказал товарищу, и тот согласно кивнул.
— Он может с тобой сразиться, — перевел Козма. — Выбирай оружие!
— Вот это разговор! — хмыкнул Роджер. — Меч — настоящее оружие благородного! Если он владеет им, титулов не нужно.
Подскочивший оруженосец подвел гостей к столу, на котором лежали кольчуги и мечи. Иоаким, не торопясь, выбрал доспех, и потому, как он ловко надел на себя металлическую рубашку, уверенно застегнув ее сбоку от горла, Роджер понял: чужак к ней привычен. Набросив на голову капюшон из стальных колец, Иоаким перешел к мечам. Каждый по очереди брал за рукоятку, крутил над головой и перебрасывал из руки в руку. Наконец оставил сарацинский, кривой.
— Почему он выбрал этот? — полюбопытствовал Роджер.
Козма переспросил и тут же ответил:
— У этого лучший баланс — хорошо лежит в руке. К тому же он привык рубить кривым — с коня сподручнее.
— Когда скачешь на коне, выставив перед собой меч, он пробивает доспехи врага насквозь, — сердито сказал Роджер. — И сделать это можно только прямым мечом. Твой друг этого не знает?
— У нас для этого применяют копье, — перевел Козма. — А мечом рубят.
— Как сарацины, — пожал плечами рыцарь. — Что ж, проверим… Переведи: бьемся до первой крови! Ноговиц из кольчуги здесь нет, поэтому по ногам не рубить!
Ги снял с сапог рыцаря шпоры, подал маленький треугольный щит. Иоаким взял такой же со стола, и противники стали друг против друга. Зазвенел меч, выхваченный Роджером из ножен, Иоаким поднял свой выше плеча, отведя руку чуть назад — острием вперед.
«Неплохо! — оценил рыцарь и сделал первый выпад. Иоаким легко отбил щитом, продолжая целиться острием ему в лицо. — Очень даже неплохо, — продолжил Роджер, нанося диагональный удар. — Крепко стоит!»
В следующий миг он перестал думать. Противник двигался вокруг него легко, словно играючи, при этом ноги его оставались широко расставленными, а сарацинский меч бабочкой порхал в воздухе, словно прощупывая оборону рыцаря. Отбитый щитом или лезвием, кривой меч замирал в прежней позиции — острием к противнику. Рыцарь попытался сбить щит Иоакима своим, ударяя им то сбоку, то снизу — не выходило, Иоаким вцепился в рукоятку железным хватом. Не получались и финты: чужак отражал выпады настолько умело, встречая удары меча сильной частью клинка и в нужной позиции, так что рыцарю приходилось быть настороже, дабы не нарваться на встречный укол. Очень скоро Роджер почувствовал, как рубашка под кольчугой набрякла влагой, струйки пота из-под железного капюшона залили глаза. Только сейчас рыцарь в полной мере оценил длину рук соперника — тот не допускал его на расстояние решающего удара, но в тоже время не наносил таковой сам, словно забавлялся. Непривычной для Роджера была манера боя Иоакима: он не стремился грубыми ударами проломить оборону противника или ошеломить, а словно в игру играл. Рыцарь почувствовал, что начинает уставать.
— Стой! — выкрикнул он и отступил на шаг. Иоаким послушно замер. — Не надо крови! Я беру тебя. Ты знаешь меч. Но вряд ли когда-либо бился им в настоящем сражении.
— Как ты узнал? — удивился Иоаким. Козма перевел.
— Ты держишься, словно у тебя единственный враг, которого ты и пытаешься обхитрить. Так бьются на турнирах и в фехтовальных залах — один на один. В настоящих сражениях на хитрость нет времени. Врага надо свалить быстро. Увязнешь, наскочат сбоку или со спины. Хорошо, если оруженосец защищает сзади. А если он убит? Или ранен?
— Быстро не получится! — возразил Иоаким.
— Думаешь? — сощурился Роджер.
Он ударил так стремительно, что Иоаким не успел отскочить. Прямой клинок рыцарского меча с лязгом пробил щит гостя, который тот держал в стороне от себя, на треть своей длины. Иоаким отшатнулся.
— Я мог это сделать во время боя, — насмешливо сказал рыцарь. — Просто и быстро.
— Почему не сделал?
— Не хотел тебя убивать. Когда пробиваешь щит, трудно рассчитать, насколько глубоко вонзится клинок и заденет ли противника. Железу достаточно впиться в тело на ширину ладони — и воина уже ничто не спасет! Я должен был тебя поцарапать, как договаривались, но ты слишком хорошо обороняешься. А вот убить тебя я мог легко.
— Я не знал, что меч пробивает щит.
— Смотря какой меч!
Роджер рывком вытащил клинок и поднес его к глазам Иоакима. На голубовато-серой поверхности прихотливо змеились линии многократно прокованных слоев металла. Лезвие меча пробило окованное железом дерево щита без всяких последствий для себя — ни искривлений, ни зазубрин.
— Настоящая дамасская сталь! — гордо сказал Роджер. — Когда-то это была сабля эмира. Я взял ее в бою и приказал кузнецу перековать в прямой меч. Смотри!
Роджер положил клинок на кольчужный капюшон, защищавший голову. Подскочивший Ги забрал у него щит, рыцарь взялся правой рукой за рукоять, а левой в кольчужной перчатке — за кончик лезвия. Резким движением рук согнул клинок в дугу. Затем отпустил левую руку. Клинок расправился с тихим звоном. Рыцарь поднес его к глазам Иоакима, чтобы тот оценил — лезвие даже на волос не искривилось.
— Я убил им добрый десяток сарацин! Тебе приходилось убивать мечом?
— Однажды.
— В турнире?
— На поле боя.
— Это был язычник?
— Христианин. Казнь. Я срубил ему голову.
— Ты был палачом?
— Нет. Виновный убил моего друга — в спину из арбалета. Мне выдали его головой.
— Больше убивать не приходилось?
— Я участвовал в нескольких битвах, убитых не считал. С десяток будет. Язычников.
— Чем убивал? Копьем, палицей?
— Кистенем.
— Страшное оружие! — согласился Роджер. — За щитом не укрыться — гирька на цепочке обходит край и бьет по руке. А то и по шлему. Я дам тебе кистень! Но и меч тоже. Никогда не знаешь, как все сложится.
Он обернулся к Козме.
— Мне вряд ли стоит биться с тобой, господин, — улыбнулся тот. — Если Иоаким не справился, то я и подавно. К тому же я не воин — лекарь.
— Мне не нужен лекарь! — нахмурился Роджер. — Я собираю отряд. Ты никогда не сражался?
— Было.
— Много убил?
— Двоих.
— Мечом? Копьем? Кистенем?
— Просто столкнул их в пропасть.
— Они это не ждали?
— Они напали первыми и хотели столкнуть меня. Но у меня получилось лучше.
Роджеру не понравилась интонация, с какой Козма произнес эти слова. Он в упор глянул в зеленые глаза собеседника, и тут же отвел взгляд.
— Убитые тобой были язычниками?
— Не знаю. Не успел спросить. Слишком быстро все произошло.
И снова Роджеру не понравилось интонация. Он спросил сердито:
— Так ты не владеешь оружием?
— Я стреляю из арбалета.
Рыцарь повернулся к Ги:
— Принеси!..
Козма принял из рук оруженосца арбалет и сначала приложил его к плечу, примериваясь. Затем ловко вставил ногу в стремя и оттащил крючком тугую тетиву стального лука. Вложил в канавку короткую стрелу-болт и зашарил глазами по залу в поисках цели. Вскинул оружие и нажал спуск. Звонко щелкнула тетива, и почти сразу же послышался глухой удар.
Роджер двинулся в противоположный конец зала, все устремились за ним.
Окованный железом щит, висевший на балке под потолком, был пробит насквозь. Стрела попала прямо в лоб быка, голова которого красовалась на красном поле. Снаружи осталось только оперение болта.
— Хороший выстрел! — заключил Роджер и добавил: — Щит де Берга. Граф много жертвовал на госпиталь, поэтому братья-иоанниты повесили здесь его герб — дабы паломники знали, чьей милости обязаны своей трапезой. Будь Берг здесь, он разрубил бы тебя до пояса, — насмешливо сказал рыцарь Козме. — За поношение чести. Рубить он умел…
— Где граф сейчас? — заинтересовался Козма.
— Лежит на берегу Тивериадского озера, — хмуро ответил Роджер. — Где и другие рыцари Иерусалимского королевства. Барону разбили голову, когда мы пробивались к воде…
Рыцарь замолчал, затем тряхнул головой, отгоняя воспоминания.
— Почему эмир отпустил вас без выкупа? — сурово спросил он Козму.
— Я помог появиться на свет его сыну.
— Для сарацина великая радость, — согласился Роджер. — Если у него нет потомства, то остальные считают, что Аллах проклял его. Особо ценят мальчиков. Настолько, что готовы растить наших детей, обращая их потом в свою веру. Но у них и своих много. Они рожают детей столько, что мы не успеваем убивать… Молиться умеете? — спросил Роджер внезапно. — Читай Господню молитву!
— Патер ностер… — затянул Козма. Иоаким вторил. Закончив молитву, оба перекрестились.
— Как греки креститесь, — вздохнул рыцарь, — справа налево. Но Отче Наш читаете правильно. Все-таки трудно поверить, что эмир за успешные роды отпустил сразу двоих.
— Я спас от смерти его любимую жену! — обиженно сказал Козма. — Он не только отпустил, но дал одежду и денег.
— Женщина погубила это королевство, может, то же случится и с сарацинами? — задумчиво произнес рыцарь и добавил: — Я беру вас. Дам оружие, коней. И золотой безант за каждые два дня службы — когда доберемся до места. Рыцарю платят больше, но рыцарь приходит со своим оружием, лошадьми и воинами…
— Нам нужно на побережье, в порт, — сказал Козма.
— На побережье везде сарацины. Путь туда — дорога в плен. До моря не доедете! Все шайки разбойников спустились с гор и движутся за войском Саладина в надежде на добычу. Мы направляемся в горы, в один из наших уцелевших замков. Оттуда ходят хорошо охраняемые караваны в Триполи и Тир. В любом из этих портов вы найдете корабль, который за один-два безанта отвезет вас в родную землю. Я подарю вам коней и оружие, вернетесь со славой. По-другому у вас не получится! — торопливо добавил Роджер, видя, как чужаки переглядываются.
— Путь нам предстоит долгий? — спросил Козма.
— В мирное время хватило б недели, — пожал плечами Роджер. — Но сейчас война, дороги не спокойны… Зачем же я вас нанимаю? Собирайтесь, скоро выступаем!
Сделав знак Ги остаться с чужаками, рыцарь направился к выходу. И только на лестнице хватился шпор. Но возвращаться не стал.
«Следовало их сразу снять! — думал Роджер, спускаясь во двор. — Рыцарей с золочеными шпорами здесь не любят, и есть за что… Я в Иерусалиме два дня, могли и заметить. Теперь не страшно, к полудню будем уже за стенами!»
От этой мысли Роджер повеселел и даже затянул вполголоса гимн деве Марии, чего не позволил себе ни разу, с тех пор как появился в отвоеванном сарацинами Иерусалиме.

* * *

Повозка подъехала к Дамасским воротам со стороны рынка. Остановилась, подчинясь знаку стражника. Десятник, не спеша, подошел ближе.
Повозка была обычной: крытый парусиной верх, два окошка по бокам, задернутые шторами из синего бархата. Крепкие колеса, пара рыжих в упряжке, средних лет возница на скамье за хвостами жеребцов. Два всадника сопровождения: один уже немолодой, с загорелым морщинистым лицом, другой — мужчина в самом соку, высокий плечистый. Молодой одет непритязательно, на пожилом — роскошный сюрко, местами, правда, потертый. У обоих на поясе мечи, на головах — шапки. У пожилого — из бархата в цвет сюрко, да еще с павлиньим пером. Франки!
Мысленно помянув шайтана, десятник подошел к повозке и резко отдернул шторку. И сразу же оказался лицом к лицу с молодой женщиной. Та ойкнула и торопливо прикрылась платком, оставив открытыми только глаза. Десятник от неожиданности тоже смутился.
«Какие грубые лица у женщин у франков! — недовольно подумал он, отступая. — Скуластое, кожа загорелая… Не сравнить с нашими. Гурия! Ей только полы мести…»
— Кто такие? — сурово спросил десятник у подъехавшего пожилого франка, безошибочно определив в нем старшего.
— Паломники, — коротко ответил тот на лингва-франка. Голос у франка оказался густым и зычным. — Поклонились святым местам города Иерусалима и возвращаемся домой.
— Скажи своей женщине, чтоб вышла, — потребовал десятник. — Надо осмотреть повозку.
— Выездную пошлину я могу заплатить и без осмотра. Мы спешим: уже полдень, а дорога долгая.
Франк наклонился к начальнику стражи и вложил ему в руку золотой безант.
— Что везете? — поинтересовался десятник, пряча монету в кошелек.
— Себя! — пожал плечами франк. — Что можно вывезти из города, который захватили славные воины султана? Что тут осталось, кроме камней?
Слова франка, и даже не столько сами слова, сколько тон, с каким они были произнесены, вернули десятника в прежнее настроение.
— Скажи пусть выходит! — процедил он сквозь зубы. — У меня повеление осматривать все повозки!
Франк вздохнул и полез в седельную сумку. Бережно достал завернутый в шелк пергаментный свиток, размотал ткань и протянул пергамент начальнику стражи. Тот развернул. Под арабской вязью текста, стояла знакомая каждому правоверному Сахеля подпись. Десятник осторожно взял в руки печать зеленого воска, висевшую на цветном шнурке.
— Подлинная! — выдохнул над ухом подбежавший помощник. — Фирман Салах-ад Дина!
— Настоящим дозволяется барону д' Оберону, оказавшему нам большую услугу, — монотонно стал читать франк по-арабски наизусть, — а также свите его свободный и беспрепятственный проезд по нашим землям и по всем путям, кроме путей близ Красного моря… Море отсюда далеко!
Франк склонился и ловко выхватил фирман из рук начальника стражи, бережно завернул его в шелк и спрятал в сумку. Вопросительно глянул на стражников. Десятник сделал знак. Воины, преградившие повозке путь, расступились, и процессия медленно выехала за городские ворота. Десятник долго смотрел ей вслед, пока головы всадников не скрылись за ближайшим холмом.
— Какую услугу мог оказать многобожник Несравненному, чтобы ему дали такой фирман? — произнес он вслух.
— Всякое бывает, — загадочно сказал помощник, удивленный не менее его. — Он и пошлину мог не платить.
— У этих собак золота не счесть! — сердито ответил десятник, мгновенно поняв, что безант сдавать в казну теперь не обязательно. — Не обеднеет!..
Повозка тем временем быстро удалялась от города. Уже на спуске с иерусалимского холма возница огрел жеребцов кнутом и не давал им роздыху. Всадники молча рысили рядом. На развилке ватага повернула на север и долго ехала без остановок. Пока справа от дороги не показалась небольшая рощица сикимор. Роджер подскакал к вознице и указал на нее плетью. Козма (а именно он управлял повозкой), потянул правую вожжу, и пара жеребцов охотно затрусила в тень деревьев. У выбегавшего из под камней родника глубине рощицы Козма остановил повозку. Кони жадно приникли к воде. Соскочивший со своей скамьи Козма и спешившийся Иоаким примостились рядом с животными, погрузив лица в холодную влагу. Роджер постучал ручкой плети по ребру повозки.
— Вылезай, Ги, хватит девственницу из себя корчить!
За парусиновым пологом прыснули, затем из повозки, путаясь в длинном подоле женского платья, выбрался Ги. Неумело расстегивая пуговицы, он стащил нелепый наряд и хотел было забросить его за дерево, но Роджер упредил:
— Сложи в повозку!
— Опять переодеваться?! — жалобно спросил Ги.
— Понадобится — переоденешься! — жестко сказал рыцарь. — Забыл обет? Напоминаю. Послушание — это первое…
— Но в женском платье… недовольно протянул оруженосец.
— Врага бьют не только мечом, — примирительно сказал Роджер. — Когда врагов больше, хитрость уместна. Сарацины с детства боятся прикоснуться к женщине, которую сопровождают мужчины, за это могут убить. А кади, их судья, признает убийство законным. Ни одному сарацину не придет в голову надеть женское платье — для них это позор. Поэтому они не подозревают, что мы способны такое. Чтоб с нами было, если б стража обыскала повозку?
Ги не ответил.
— Доставай оружие! — велел ему рыцарь.
Оруженосец нырнул под полог и скоро показался снова, волоча за собой огромный узел. Напившийся Козма помог вытащить груз.
— И как только стражник не заметил? — удивился он, развязывая узел. — Он же заглянул в окошко!
— Я сверху сидел! Закрыл подолом платья, — похвастался Ги и пожаловался: — Жестко было! Весь зад отбил! — оруженосец покраснел.
«Совсем пацан, — подумал Козма, разглядывая смущенное, в пятнах юношеского румянца лицо спутника. — Лет семнадцать, борода не растет. Куда ему воевать?»
— Поспешите! — сурово сказал Роджер. — Дорога долгая…
Спутники быстро разобрали кольчуги и пластинчатые доспехи. Иоаким с видимым удовольствием сунул за пояс кистень с двумя гирьками на железных цепочках. Козма, после безнадежных попыток, отложил в сторону свою кольчугу — мала.
— Надень доспех! — велел Роджер, заметив. — Грудь от стрел прикроет. Кольчуга от них все равно не спасет, а с мечом на повозку взобраться трудно. Отобьешься. Твое дело — стрелять!
Козма послушно застегнул на боках ремешки, укрыв грудь и спину стальными пластинами. Два арбалета он оттащил к своему месту на повозке, спрятав их под скамью. Рыцарь заставил каждого надеть поверх доспехов сарацинский халат и лично обмотал голову каждого чалмой на восточный манер.
— Копья оставь! — сказал Роджер, заметив, как Иоаким потянул из повозки древко. — Успеем взять, коли понадобятся. Наконечники копий, когда всадники их держат кверху, видны издалека. Нам это лишнее. Теперь все запомните! Едем быстро, без остановок. Есть, пить и оправляться только на ходу! Вперед!
Ги запрыгнул в повозку, и Козма взялся за вожжи. Поменявшая свой облик ватага выбралась на дорогу и помчалась по ней спорой рысью. Солнце, стоявшее над головой, когда спутники выезжали из Иерусалима, светило теперь слева. Затем переместилось за спины спутников и стало отбрасывать длинные тени, которые бесшумно скользили впереди ватаги, словно указывая ей путь. Дорога выглядела пустынной. Несколько раз спутники встречали или нагоняли, то ослика, влекущего двуколую арбу, то упряжку волов с повозкой; во всех случаях погонщики, завидев издалека маленький отряд, съезжали с дороги и спеши побыстрее укрыться за камнем или в зарослях.
— Что это они? — спросил Иоаким Роджера на латыни, когда очередная арба покатила прочь от дороги.
— Война! — пожал плечами Роджер. — Если поселянин христианин, а навстречу — сарацины, то они могут забрать все, включая самого поселянина. Кому жаловаться? Власть эмира только Иерусалиме, здесь прав тот, кто сильнее.
— Христиане тоже могут чинить зло, если поселянин — сарацин?
— Могут, — неохотно согласился рыцарь. — Христиане могут и своего единоверца обобрать. Злые сейчас, — торопливо поправился Роджер, вспомнив, что говорит с чужестранцем. — А ты неплохо говоришь на латыни! У приезжих, если они не ромеи или не из италийских земель, это встречается редко.
— У нас тоже.
— Собирался стать священником?
— Священником стать мне действительно предлагали, — улыбнулся Иоаким, — но латынь я учил, дабы читать старые книги.
— Речь у тебя книжная, — согласился Роджер. — Лангобарды так не говорят. Удивительно, что у вас благородные читают книги. Рыцари из Франции или Германии, что приезжают сюда, часто имя свое написать не умеют.
— Но ты знаешь языки!
— Как каждый, кто много прожил в Леванте. Здесь иначе нельзя. На наших землях живут греки, армяне, сарацины… Сарацины к тому же делятся на арабов и турков. У каждого свой язык, и если ты хочешь управлять леном как должно, с каждым следует говорить понятно ему. В городах чиновник, что собирает пошлину с паломников или торговцев, никогда не получит должность, если не говорит на всех языках. Он к тому же должен уметь читать и писать по-арабски, все документы у сарацин писаны этим языком. Ты знаешь, сколько приносили Иерусалимскому королевству паломники? Корабль, который бросал якорь в наших портах сразу отдавал марку серебром. Сбор взимался с каждого паломника, вступающего на Святую Землю, как с христианина, так и сарацина.
— Сарацина?
— В Иерусалиме у них тоже святыни, — неохотно сказал Роджер. — Они считают, что их пророк Моххамед здесь вознесся на небо, и устроили свою мечеть над камнем, где остался отпечаток его ноги. Но большинство сарацинских паломников идут через наши земли в Мекку и Медину, уплачивая пошлину как при пути туда, так и на обратном. С сарацин, конечно, брали больше, чем христиан. Платили караваны, следующие через наши земли, торговцы вносили пошлину, въезжая в город, давали серебро за право торговать на нашем рынке… Это было богатое королевство, чужестранец! Рыцари с Запада приезжали сюда с пустым карманом, а возвращались с мешками полными золота. Младшие сыновья владельцев майоратов, которые у себя дома спали на соломе, через два-три года службы в Леванте возвращались и покупали себе поместья, создавая новый майорат. Король выдавал рыцарям по шестьсот безантов в год каждому, и это тем, кто у себя дома золота в руках не держал! Накопив денег на поместья в Европе, они уезжали, бросая Святую Землю. Никакие увещевания не могли остановить этих жеребят. Здесь они были обычными рыцарями, а дома становились сеньорами. Дома у них серебра не хватало, а здесь они оббивали безантами щиты по краям — дабы издалека было видно их богатства. Святую Землю некому было защищать…
— А ты здесь давно?
— Тридцать лет. Когда приплыл, был таким, как Ги…
Роджер хотел еще что-то сказать, но Иоаким схватил его за руку. Рыцарь поднял взор. Дорога, по которой они сейчас ехали, круто поднималась в гору, и над верхней ее частью колыхались, четко видимые на фоне вечернего неба наконечники копий.
— Что я говорил! — пожал плечами Роджер. — Они нас еще не видят, а мы уже заметили.
— Разобрать копья? — деловито спросил Иоаким.
— Не надо. Это Сеиф, больше некому, — ответил рыцарь. — Наверное, устал нас ждать.
Ватага остановилась, настороженно поглядывая вперед. Копья над перевалом вздымались все выше и выше, словно росли из земли. Вот уже показались верхушки шлемов, украшенные метелками из конских хвостов, затем лица. Встречная кавалькада тоже заметила путников, и до них долетел звучный приказ. Сарацинский отряд, беря копья наперевес, рысью припустил навстречу.
— Это не Сеиф… — процедил сквозь зубы Роджер и повернулся к спутникам: — Повозку с дороги убрать, самим стать рядом! Не задираться! Их семеро…
Козма едва успел выполнить приказ, как встречный отряд сходу взял ватагу в полукольцо, грозно ощетинившись остро отточенными наконечниками копий. Роджер приложил руки к груди и поклонился.
— Салям алейкум!
— Ва алейкум ассалям!
Из середины полукольца выехал один из всадников. Он был молод, но по его надменному лицу и властной манере держаться сразу стало понятно: начальник.
— Я Селим, сотник эмира Эль-Кудса. Вы кто?
— Паломники. Путешествуем с соизволения Несравненного. Едем из Иерусалима, — смиренно ответил Роджер по-арабски и протянул сарацину бережно извлеченный из сумки фирман. Тот взял, прочел и внимательно рассмотрел печать. Приложил ее ко лбу.
— За что Несравненный оказал такую милость многобожнику? — спросил Селим, не выпуская пергамент из рук.
— Я сдал ему крепость без единого выстрела. Из воинов Саладина никого даже не ранили.
— Ты поступил мудро, — усмехнулся сарацин. — Никто в Сахеле не устоит перед мощью султана! Те, кто пытается сопротивляться, только приближают свою смерть.
Селим повернулся к отряду и отдал короткое повеление. Воины заулыбались и подняли копья. Некоторые тут же стали привязывать их кожаными ремешками к седлу — дабы не держать в руках.
— Зачем вы оделись по-нашему? — спросил начальник отряда, все еще удерживая в руке фирман.
— Идет война, а здесь не любят франков, — ответил Роджер.
— Это правда, — кивнул Селим. — Но время войны паломники сидят дома.
— Я возвращаюсь на родину, в землю франков. Баронства у меня больше нет, ничто не удерживает меня. На прощание решил поклониться святым местам. Разумеется, если б не фирман султана… Он хранит меня лучше самой крепкой брони.
— Еще бы!.. — вновь ухмыльнулся сарацин.
Он хотел еще что-то сказать, но его прервал женский крик.
— Спасите!.. Христиане!..
Маленькая фигурка в драной рубашке выбежала из строя всадников и упала на колени перед конем Роджера, протягивая кверху связанные руки. Рыцарь нагнулся. Это была девушка, скорее даже девчушка лет пятнадцати. Спутанные черные волосы, на смуглых грязных щеках слезы проторили дорожки. Видимо, она сидела на лошади за кем-то из всадников Селима, поэтому путешественники ее не увидели сразу.
— Спаси меня, господин! — вновь выкрикнула девчушка на лингва-франка.
— Кто это? — удивился Роджер.
— Мы заехали в одно селение, неподалеку отсюда, — ощерил зубы предводитель сарацин. — Отдохнуть, поесть. Христианское селение. Мои мамлюки давно не были дома, они соскучились по женской ласке. У твоих воинов разве так не бывало, франк?
— Бывало, — хмуро ответил Роджер.
— Воин должен быть сыт во всем, иначе он плохо сражается. Но когда мы пошли по домам, эти многобожники решили, что могут встать против воинов Аллаха. Со мной шестеро, видишь? А было девять… За каждого убитого мамлюка они заплатили вдесятеро…
— Они зарубили моих родителей и двух братьев! — снова вскричала пленница. — Спаси, господин!
Роджер увидел, что Ги выбрался из повозки и подошел ближе. Его и пленницу разделял только шаг. Оруженосец смотрел на пленницу, не отрываясь.
— Продай ее мне! — повернулся рыцарь к Селиму. — Ты ведь все равно сделаешь это в Иерусалиме. Я дам десять безантов — вдвое больше, чем ты выручишь на невольничьем рынке.
— Ты меня не понял, франк! — нахмурился Селим. Неизвестно почему, но он перешел на лингва-франка, — может, чтобы паломнику стало понятнее. — Убили трех моих мамлюков. И одного из них — эта язычница. Кухонным ножом… Амад всего лишь хотел ее приласкать… Мы похоронили своих воинов возле селения многобожников, шариат велит сделать это до захода солнца, и поспешили домой. Мои воины хотели убить ее еще там, но я запретил…
— Ты милосерден, господин, — поклонился Рождер.
— Аллах велел нам быть милосердными, — подтвердил Селим, — поэтому я подарил христианской сучке несколько часов жизни. Солнце клонится к закату, мы не успеем в Иерусалим до ночи. Впереди есть роща сикимор с родником, заночуем там. Сначала велим ей вымыться, чтоб не воняла, как все франки. Затем все мои воины получат от нее то, что не досталось бедному Амаду — пусть утешат его гурии в раю! Когда все насытятся, я велю прибить ее к дереву, как ромеи когда-то прибили вашего пророка Иссу. И мы посмотрим, воскреснет ли она на третий день…
Сарацины засмеялись. Белые зубы на смуглых, припорошенных пылью лицах сверкали, как клыки хищников.
— Ты справедлив, господин, — склонился рыцарь.
Ответные слова начальника сарацин, прервал окрик. Роджер поднял голову. Ги все же подошел… Пленница уткнулась ему лицом в живот, а оруженосец гладил ее по пышным волосам.
Выехавший из строя сарацин взмахнул плеткой и наотмашь перетянул Ги вдоль спины.
— Собака!
Ги отскочил и схватился за меч. Сарацин выхватил саблю из ножен. И тут же выронил ее, схватившись за горло. Между пальцами торчало короткое оперение арбалетной стрелы. Щелчок тетивы донесся позже.
Селим недоуменно обернулся к Роджеру, как в следующий миг короткая стрела-болт пригвоздила пергамент к его груди.
— Бей их! — страшным голосом вскричал Роджер, выхватывая меч из ножен. — Коли, руби!
Дав шпоры коню, рыцарь подскочил к ближайшему всаднику. Тот успел закрыться щитом. Роджер ударил прямо, изо всех сил. Клинок высек сноп искр о металл, но пробил щит, и рыцарь увидел, как противник выронил саблю, лицо его побледнело. Тень слева закрыла солнце, Роджер мгновенно обернулся, пытаясь вытащить застрявший меч, но не успел. Сверкающий клинок взмыл над его головой — Роджер успел только отшатнуться. Но разрубить голову рыцаря сарацин не успел. Послышал звучный удар, нападавший выронил саблю и свалился на землю. Над крупом его коня возникло злое лицо Иоакима; он крутил над головой гирьки кистеня.
Уцелевшие в схватке сарацины, развернули коней и помчались туда, откуда пришли. Отскакали шагов на пятьдесят и стали разворачиваться.
— У тебя храбрые мамлюки, Селим, — прошептал Роджер и возгласил трубно: — Ги!
Оруженосец уже пришел в себя, и рыцарь ощутил в правой руке гладкое древко копья. Оббежав коня, Ги подал ему круглый сарацинский щит. Роджер скосил взгляд: так же проворно оруженосец подал копье и щит Иоакиму.
Трое сарацин тем временем изготовились и, выставив перед собой копья, с воем понеслись на врагов. Остро отточенные листья наконечников копий целились прямо в лица франков.
— Надеюсь, ты успел натянуть тетиву, Козма! — прошептал Роджер, когда до врагов осталось с десяток шагов. — Убери одного…
Словно отвечая его мольбе, послышался звонкий щелчок, и короткая стрела по пятку вошла в грудь коня, скакавшего посередине. Конь закричал, встал на дыбы и опрокинулся на спину, придавив хозяина. Двое других доскакали…
Копья ударили в щиты, как молот по наковальне, и сломались. Заржали кони, поднятые на дыбы силой удара, зазвенела сталь о сталь. Поднятая копытами пыль быстро рассеялась… Противник Иоакима висел вниз головой, зацепившись сапогом за стремя, кровь из разбитой головы пятнала красным дорогу, сам Иоаким держал его коня за узду, сердито поблескивая белками глаз. Роджеру удалось лишь выбить врага из седла; ошеломленный сарацин поднялся на ноги и стоял, покачиваясь, даже не достав саблю из ножен. Роджер подъехал ближе, сжимая рукоять меча.
— Пощади! — попросил сарацин, подняв бледное лицо.
— А вы щадили тех, в поселении?! — ответил рыцарь, делая выпад.
Вытерев окровавленный клинок о гриву коня, он глянул вперед. Ги стоял над сарацином, придавленным убитым конем и яростно колол его мечом. Роджер тронул бока коня шпорами. Подъехав, спешился. Ги опустил меч.
Роджер ударил его наотмашь, рукой в кольчужной перчатке. Голова оруженосца дернулась, но он устоял.
— Они вели ее в рабство и хотели убить! — вскрикнул Ги.
— После падения Иерусалима в рабство попало пятнадцать тысяч! Чем она лучше тех женщин и детей? Что с ними сделали, знаешь?! Из-за тебя могли убить всех!
Роджер замахнулся снова, но руку его перехватили. Он обернулся, бешено сверкая глазами, но Козму это не смутило.
— Не бей мальчишку!
— Его вина в этом! — сердито сказал Роджер, указывая свободной рукой на дорогу.
— Скорее моя! — ответил Козма, не отпуская руку рыцаря. — Я выстрелил.
— Спасая его?
— У меня дома дочь, такая же, как эта девчушка. Я знаю лингва-франка, и понял, что они собирались с ней сделать. Я бы выстрелил сам…
— Мы давали обет защищать христиан в Святой Земле! — всхлипнул Ги. На щеке его багровела огромная ссадина.
«Прежде всего ты давал обет послушания», — хотел сказать Роджер, но не успел. Звучный звук рожка раздался впереди. Все, не сговариваясь, обернулись. С вершины холма спускалась ватага всадников.
— К бою! — Роджер коршуном взлетел на коня.
— Повеселимся! — сверкая глазами, крикнул подъехавший Иоаким. — А то и размяться не успел.
Однако новые противники враждебных намерений к ватаге не высказали — копья их так и остались торчать наконечниками кверху. Ехавший впереди всадник пришпорил коня, и подскакал к Роджеру.
— Сеиф!
— Ты припозднился, господин! — ответил Сеиф, поблескивая белыми зубами.
— Ты тоже, — сказал Роджер, указывая на дорогу.
— Вы справились без нас! — хохотнул Сеиф. — Мы видели этих шакалов с вершины того холма, как и вас; я понял, что вам не разминуться. Они не знали, что встретят самого Зародьяра…
Роджер не ответил, хмуро наблюдая, как подъехавшие воины Сеифа принялись живо обдирать трупы убитых сарацин.
— Надо их похоронить! — сказал Сеиф. — Правоверные, как и мы.
— Только быстро! — велел Роджер. — Вели своим нукерам выпрячь лошадей из повозки, оседлать. Свободных коней возьмете на повод — пригодятся. Дальше поедем верхом.
— Господин!
Роджер глянул в сторону. Воин Сеифа протягивал ему залитый кровью пергамент.
— Заткни его в рот этой собаке! — прошипел рыцарь. — Кому нужен дырявый фирман?
— А это? — воин показал ему саблю предводителя сарацин в богато украшенных ножнах. — Настоящая дамасская сталь!
— Отдай ему! — указал Роджер на Козму. — Он его убил…
Сойдя с коня, рыцарь вытащил из седельной сумки секиру и подошел к повозке. Несколько раз ударил наотмашь по боковой доске, ослабляя крепление. Затем подцепил доску лезвием секиры, оторвал. Засунул руку в образовавшую дыру, вытащил тяжелую кожаную суму, перебросил ее через плечо…
Рядом кто-то всхлипнул. Рыцарь посмотрел: девчушка в драной рубашке, присев на корточки, жалась к колесу повозки. В суматохе все о ней забыли.
— Ги! — окликнул рыцарь. — Достань платье из повозки, — приказал он подбежавшему оруженосцу, — и дай ей. Оно хорошее — сам знаешь, — усмехнулся Роджер, видя, как мальчик заливается краской. — Затем усади ее на коня и оберегай, раз дал обет…

3

Ярукташ, войдя к эмиру, не поклонился как обычно, а распростерся ничком на ковре — головой к носкам туфель Имада.
— Кто? — задохнулся Имад. — Мариам? Юсуф?
— Они здоровы, господин, хвала Аллаху! — ответил евнух, не поднимая головы. — И жена твоя, и сын.
— Кто?!.
Ярукташ сунул руку за пазуху и, все так же лежа, протянул эмиру измятый шелковый пояс. Имад развернул. Богато вышитый орнамент пятнали рыже-черные пятна.
— Селим…
Имад на мгновение закрыл глаза, а когда открыл снова, они горели. Рывком подняв с ковра тяжелое тело евнуха, он впился яростным взором в жирное лицо.
— Пол дня пути на север от Иерусалима, — быстро ответил евнух на немой вопрос. — Они не вернулись вчера, но все подумали: заночевали неподалеку. Они не появились и на следующий день… Я выслал полусотню. Только что прибыл гонец. Их убили на дороге, там, где она поднимается в горы. Закопали в землю, но мы нашли.
— Всех?
— С твоим братом семеро.
— У Селима было девять воинов!
— Остальных или увели, или Селим потерял их раньше.
— Кто убил?! — прошипел Имад, впиваясь руками в одежду евнуха. У самого горла. Тот захрипел:
— Если ты задушишь меня сейчас, господин, я не смогу ответить. Взываю к твоему разуму.
Имад, сделав над собой усилие, разжал руки.
— Я горюю вместе с тобой, — сипло сказал евнух, потирая пухлой ладошкой горло. — Я любил Селима, как любили его все. Он был красив, умен, отважен и недоверчив к врагам. Как и ты, господин. Он мог стать эмиром или даже атабеком. Но Аллах судил иначе… Никто не хотел идти к тебе с черной вестью, господин, все боялись смерти от твоей руки, лишь я вызвался. Я, как и ты, хочу найти и покарать убийц. Мне кажется, я знаю, кто это сделал и где его искать. Ты можешь забрать у меня земли, которые даровал, но дай молвить.
Имад понял, что евнух прав. Острый приступ гнева прошел, оставив горечь и жажду мести. Имад оглянулся, увидел у своих ног подушку сел, скрестив ноги. Указал евнуху перед собой. Тот осторожно примостился на краешке ковра.
— Полусотней командует Юсуф, — продолжил евнух по знаку эмира. — Он старый и опытный. Именно он нашел захоронение. Воины Юсуфа осмотрели тела: у всех раны нанесены спереди, двое, в том числе твой брат, застрелены из арбалета. Была засада.
— Там негде спрятать засаду! — хрипло возразил Имад. — Я знаю это место. Ровное поле и чистая дорога.
— Засады бывают разные, — не согласился Ярукташ. — Можно спрятаться в зарослях или за камнями, а можно притвориться мирными путешественниками, от которых никто не ждет нападения. А когда подошедшие воины успокоятся и опустят оружие, вдруг напасть!
— На такое способен только очень смелый человек, — покачал головой эмир. — Путников должно быть меньше, чем аскеров, они не должны вызвать настороженность. Селим был недоверчив.
— Его обманули.
— Кто? — напрягся Имад. — Разбойники ушли вслед войску Несравненного, франки далеко и сидят в крепостях. Сирийцы? Персы?
— Юсуф так думал вначале. Мамлюков Селима и его самого похоронили по обычаю правоверных. У кого была чалма, развязали, расправили и завернули тело в саван. Тех, у кого чалмы не было, прикрыли халатами. Ты знаешь, господин, франки не хоронят своих врагов. Разбойники бросают тела на съедение птицам и зверям. Поэтому Юсуф думал, что это сделали правоверные.
— Однако ты уверен, что это не так? — спросил Имад. — Почему?
Ярукташ пошарил под халатом и протянул эмиру смятый пергамент. Имад развернул. Пергамент был пробит посередине и весь в бурых пятнах, как и пояс.
— Его нашли на теле Селима, — пояснил евнух. Он хотел уточнить, где именно, но, глянув на эмира, промолчал.
— Фирман Салах-ад Дина! Барону д' Оберону?.. Селима убил барон?
— Нет, господин. Мы оба помним барона. (Ярукташ неожиданно сказал это «мы», но Имад не заметил.) Молодой слизняк, который сдал крепость, стоило войску Несравненного подойти на полет стрелы. Он никогда не поднял бы руку на твоего брата, не посмел. Это сделал другой человек.
Эмир смотрел на евнуха в упор.
— Идет война, путников мало, а все дороги в окрестности ведут Эль-Кудс. Я велел расспросить городскую стражу, и один десятник поведал, что два дня назад пропустил за ворота человека с фирманом Салах-ад-Дина. Стражник описал его. Это немолодой франк, высокий, сильный и жилистый. У него выдубленное солнцем лицо, седые виски и маленький шрам под левым глазом в виде следа птичьей лапки. Такой шрам оставляет трехгранный наконечник стрелы…
— Зародьяр?..
— Ты проницателен, господин.
— В Эль-Кудсе был Волк Пустыни, а мы не знали?
— Его никто здесь не ждал.
— Где была твоя стража?
— Охраняла ворота. Эль-Кудс сдали Несравненному менее двух лун тому. Сорок дней мы охраняли за городом франков, которых обязали заплатить выкуп. Тех, кто заплатил, по приказу султана сопроводили в их земли. Затем охраняли тех, кто не заплатил, ожидая приказа, что с ними делать… Войско ушло с Несравненным, нас осталось мало. И не только воинов. При франках в городе жило немного правоверных, но они убежали перед осадой. До сего дня воротились не все… Полгорода пустует, а новые жители не знают Зародьяра, даже не слыхали о нем. Донести было некому.
— Как попал к Зародьяру фирман д' Оберона?
— Барон не отдал бы его по доброй воле…
— Зародьяр уехал один?
— Стражник сказал: было четверо. Зародьяра сопровождал рыцарь, повозку вел возница, внутри сидела женщина.
— Женщина?
— Переодетый юноша, если верить словам, которыми его описал десятник.
— Мужчины франков переодеваются женщинами?
— Правоверному этого не понять, но многобожники могут. Их священники запрещают такое, но на войне любая хитрость дозволена.
— Тебе лучше знать, армянин! Но как четверо могли убить семерых? У Селима было шесть мамлюков. Опытных, быстрых, отважных…
— У меня два ответа, господин.
— Говори!
— Либо этот Зародьяр — дьявол!
— Либо?
— Я уже говорил, что убитых похоронили по правоверному обычаю.
— Зародьяру кто-то помог?
— Ты сам сказал, господин.
— Нечестивые турки, служащие франкам за деньги?
— Зародьяру они служили всегда.
— Селима и его аскеров убили турки?
— Да, господин! Думаю, они поджидали Зародьяра за городом, и там соединились. Франки переоделись правоверными, вот почему Селим подпустил их близко. Вокруг Эль-Кудса правоверных опасаться не надо. Но твой брат распознал франка и потребовал объяснений. Зародьяр дал ему фирман. Но Селим не поверил франку. Тогда турки набросились на правоверных. Аскеры Селима храбро сражались, об этом говорят их раны, но врагов было больше, и напали они врасплох. На поле нет могил турков и франков. Либо они увезли своих убитых, чему я не верю, либо они не понесли потерь. Все случилось слишком быстро…
Ярукташ замолчал. Имад некоторое время тихо сидел, уставясь в прихотливый орнамент ковра. Евнух не решался первым нарушить, установившуюся тишину, эмир сделал это сам.
— Что привело Зародьяра в Иерусалим? Почему он решился на это, понимая, что здесь могут узнать? И тогда…
— Кажется, я знаю.
— Говори!
— Когда султан осадил Эль-Кудс, в городе оказалось сто тысяч жителей. Несравненный наступал так стремительно, что почти никто не успел убежать. Войско короля франков пало на берегах Тивериадского озера, защищать город было некому, и старый барон д'Ибелин, возглавивший оборону, чуть ли не каждый день бегал к Салах-ад-Дину договариваться. В конце концов султан внял его мольбам и даровал милость неверным, разрешив им заплатить выкуп. Но пятнадцать тысяч самых бедных жителей так и не нашли денег…
— Я знаю это! — прервал Имад.
— Позволь мне закончить, господин! Франки, попавшие в рабство, проклинали монахов-тамплиеров и монахов-госпитальеров, пожалевших золота для выкупа. Все знали, что два ордена владеют огромными богатствами: как своими, так и теми, что им оставляли на хранение рыцари королевства. Эти волки-монахи так и говорили: свое золото на выкуп мы отдали, а чужое не можем. Но у Тивериадского озера остались лежать почти все рыцари франков! Востребовать у монахов это золото некому…
— В Иерусалиме хранилась орденская казна?! — вскричал Имад. — Ты говоришь правду?
— Зачем же тогда приезжал Зародьяр?
— Почему казну не нашли мы?
— Потому что не искали. Кому могло придти в голову, что золото здесь?
— Ты уверен, что его прятали?
— Я велел осмотреть госпиталь крестоносцев — там видели Зородьяра. Во дворе мои аскеры нашли битые камни, которые были стенными блоками, в подвале, в углу мы обнаружили грубо заделанную нишу. Кто-то вытащил там камни, но неумело, разбив их. Времени аккуратно исправить кладку у него не было, поэтому вместо блоков он вставил какой-то обломок, вроде тех камней, которыми евреи закрывают своих мертвых в пещерах. Наверное, с кладбища и привез. Обломок грубо замазан раствором, даже самой плохой каменщик сделал бы лучше. Но Зородьяр — рыцарь, стены класть он не умеет.
— Вы достали камень?
— Да. В нише ничего не было. Зородьяр приезжал сюда не затем, чтобы прятать…
— Мне трудно поверить, — медленно сказал Имад. — Оставить казну в сдавшемся городе…
— Франки знали, что мы обыщем сумки пленных. Просто раздать людям деньги, чтобы каждый вынес на себе понемногу, означало признать: они предали христиан в рабство из-за золота. Зародьяр прибыл в Иерусалим с повозкой. Зачем? Рыцари путешествуют верхом… В повозке сидел мальчик, переодетый женщиной. Для чего? Чтобы охрана не стала осматривать! Золото было внутри! После боя с отрядом Селима франки бросили повозку. Это легко объяснить. Повозка едет медленно, а у них появились свободные кони, на которые легко перегрузить казну…
— Ты умен, армянин! — процедил Имад. — За это я возвысил тебя. Но сейчас я не могу думать о золоте. Увез его Зародьяр или нет, мне нужны головы убийц брата!
— Юсуф идет по следу франков.
— Отставая на два дня!
— Настигнет. Зородьяру деваться некуда. Все крепости в округе в наших руках, города на побережье осаждены войском султана. В Сирию или к персам он не двинется, если не хочет смерти. У госпитальеров осталась одна крепость, где они могут защищаться — Крак. До него десять дней пути по торной дороге, но Зародьяр ею не пойдет — легко перенять. Станет пробираться горными тропами. Это долго…
— В горах легко устроить засаду.
— Юсуф будет осторожен, он знает, за кем гонится. Франков втрое или вчетверо меньше, Юсуф определил это по следам. Он догонит. Но я предусмотрел все. Готова сотня, которая пойдет кратким путем наперерез. Зородьяру не миновать Тивериадского озера, где мы его и встретим. Там лежат кости его братьев по вере, лягут и его.
— Я поведу эту сотню!
— Султану не понравится, господин! Нельзя эмиру оставлять город в такое время.
— Кто поведет?
— Я!
Эмир впился взором в лицо евнуха. Тот не отвел взгляда.
«Ты не слишком горюешь о смерти Селима, — думал Ярукташ, глядя на господина с устоявшейся на лице маской преданностью. — Вас было двое братьев, молодых, жаждавших богатства и власти, и готовых при случае затоптать друг друга. Если ты любил своего брата, то почему держал в отдалении? Почему послал его в христианские селения собирать подать в военное время с десятком всадников? Селима убил Зародьяр, но это мог сделать другой. Тебе не нужен рядом сильный соперник, даже если это брат… Тебе, конечно, требуется голова Зародьяра, Саладин за нее одарит милостями. Но не надо мне говорить, что не думаешь о золоте. Султан смертен, а золото вечно…»
— Почему ты хочешь ехать сам? — спросил Имад.
— По моей вине Зародьяр покинул Эль-Кудс беспрепятственно, — склонил голову евнух. — Я виноват в том, что он повстречал на своем пути твоего брата и убил его. Я мог это предотвратить, но не сумел. Дай мне возможность искупить вину! Я принесу тебе голову Зародьяра и его казну!
— А если не принесешь? — ощерился Имад.
— Тогда ты сам выберешь мне наказание. Я приму его со смирением.
— Ты говоришь, как христианин.
— Разве правоверный не должен смиряться перед лицом господина?
Имад не ответил. Встал, подошел к богато украшенному инкрустацией столику, взял тяжелый пергаментный свиток.
— Поклянись на Коране!
— Клянусь! — Ярукташ поцеловал свиток и приложился к нему лбом. — Да упадет на меня кара Аллаха, если я обману своего господина! Да не будет для меня ни света, ни дня; не будет воды, когда возжажду, не станет пищи, когда взалкаю, пусть вытекут мои глаза, сгниют и отвалятся члены, пусть побьют меня камнями или повесят на дереве. Омман.
— Ты поклялся, армянин! — сказал Имад, забирая свиток. — Теперь не медли…

* * *

Стража выскочила из-за скалы на повороте, и, нахлестывая коней, понеслась навстречу отряду. Юсуф натянул поводья. Старший из стражников подлетел к нему во весь опор и лихо становил жеребца.
— Они ночевали в селении, близко отсюда, — торопливо выпалил стражник. — Ушли на рассвете. Совсем недавно. Можно быстро догнать!
Юсуф никак не отозвался на мольбу, прозвучавшую в голосе мамлюка.
— Сколько их? — спросил неторопливо.
— Одиннадцать мужчин и одна женщина.
— Женщина? — удивился сотник.
— Молодая, лет пятнадцати. Старуха, у которой она ночевала, сказала, что девственница.
— Как старуха определила? — усмехнулся Юсуф.
— Женщина попросилась помыться, старуха сама натирала ее тряпкой в лохани. Разглядела… Еще старуха сказала, что девственница из обычных поселянок: говорит просто, руки у нее привычны к работе. Но платье дорогое.
— Кто купил ей это платье? С кем девственница возлегла ночью?
— Ни с кем — спала со старухой. Возле нее крутился какой-то молодой франк, но старуха его прогнала.
— Пусть так. Что разузнал о мужчинах?
— Четверо из одиннадцати — франки. Остальные — туркополы. Старшего из правоверных зовут Сеиф…
— Сеиф здесь! — ощерился Юсуф. — Давно не виделись… Продолжай!
— Командует всеми пожилой франк, высокий и крепкий. Под левым глазом — шрам лапкой от стрелы…
— Зародьяр… Как вооружены?
— Как на битву. У каждого кольчуга и панцирь, меч, копье. У туркополов — луки, у франков видели арбалет.
— Кто видел?
— Мальчишка возле них крутился, я поговорил с ним…
— Надеюсь, мальчик после этого выжил! — усмехнулся Юсуф. — Как и старуха… Франки отбирали еду у поселян или платили?
— Платили.
— Чем?
Стражник помялся, но нехотя достал из-за пояса монету.
— Целый безант! — причмокнул Юсуф, разглядывая желтый кружок. — Он щедр. Или золота у него много.
«Не безанты ли он прятал в повозке?», — подумал сотник. Под жалобным взглядом мамлюка он спрятал монету в кошель. Спросил строго:
— Какую еду они взяли в селении?
— Что здесь можно взять? — пожал плечами стражник. — Бедное село в горах, даже хлеба нет. Одна вяленая козлятина.
— Покажи!
Мамлюк неохотно запустил руку в седельную сумку и протянул сотнику черный ломоть сухого мяса. Юсуф взял, откусил и, пожевав, выплюнул.
— Соленая, — сказал удовлетворенно. — Откуда столько соли у бедных поселян? В горах что ли нашли?
Он вернул ломоть стражнику и тронул бока коня каблуками. Когда отряд выбрался на развилку, стражник указал вправо:
— Они свернули сюда, господин!
— Ну и пусть! — усмехнулся Юсуф и закрутил плеть над головой, сзывая десятников.
— Зародьяр пошел кружной дорогой, — сказал Юсуф, когда все собрались. — Так дольше, но зато дорога не просматривается из долины. Сторожится, старый волк, но не торопится: не знает, что идем по следу. Мы повернем влево и окажемся в долине раньше. Путь здесь тяжелый, камни мокрые, кони будут скользить. Поэтому тесно не ехать, растянуться, копья подвязать. Если кто нечаянно другого подколет, потом не жалуйтесь! Приготовьте арканы! Пригодятся. Ты поедешь со мной! — указал сотник на молодого гонца, прискакавшего в полусотню к утру. — Держись рядом!
Десятники, получив наказ, ускакали к своим мамлюкам, гортанно выкрикивая команды. Юсуф тронул бока коня каблуками и осторожно двинулся по каменистой тропе. Гонец рысил чуть позади.
Скоро все в отряде убедились в правоте старого сотника. Тропа пошла вверх, клочья низких облаков наплывали на нее, оставляя влагу на застывших камнях. Даже подкованные копыта коней ступали по ним нетвердо, неподкованные и вовсе скользили, как по льду. Сзади время от времени слышался приглушенный возглас и смачный звучный шлепок — падал чей-то конь. Юсуф не оборачивался, знал: подымут, помогут сесть в седло. Если сломал ногу или руку, перетянут. Пока сотник едет впереди, ни один мамлюк не позволит ни себе, ни другому остановиться.
«Зародьяру сейчас хорошо! — подумал Юсуф, когда позади снова раздался знакомый шлепок и ржание лошади. — У него дорога лучше, едут быстро. Но зато в долине ему будет плохо. Еще как!»
Эта мысль развеселила старого сотника, и он жестом подозвал к себе гонца. Тот послушно приблизился.
— Повтори, что сказал Ярукташ! — велел Юсуф.
— Евнух с сотней воинов перехватят Зородьяра перед Тивериадским озером. Тебе велено преследовать его по пятам, не давая роздыху, в битву с ним не ввязываться.
— Ты говорил об этом кому-нибудь из моих мамлюков? — спросил Юсуф.
— Нет, господин!
— Вот и не говори!
«Почему Ярукташ не хочет, чтоб я убил Зародьяра? — размышлял сотник, привычно покачиваясь в седле. — Воинов у меня впятеро больше, стоит только перехватить франка в долине… Евнух хочет сам преподнести эмиру голову убийцы брата? Поэтому сел в седло и взял саблю? С которой дело имел реже, чем с женскими шароварами?»
Юсуф прыснул и тут же украдкой посмотрел на гонца. Тот не заметил или сделал вид, что не заметил.
«Странно все это, — продолжил сотник свою думу. — Ярукташ привык воевать чужими руками, у него это хорошо получается. Что-то здесь не так… Зародьяр убил Селима случайно. Этот напыщенный дурак, брат эмира, скорее всего, сам нарвался: не нужна была Зородьяру, который тайно возвращался из Эль-Кудса, схватка в пути. Но зачем Волк Пустыни приходил в город? В такое время? Его многие знают, и если б опознали… Что он вез в повозке? Когда мы нашли ее, нижняя доска была выломана… Вряд ли это сделал кто-то из проезжих поселян, те бы укатили повозку целиком. Там был тайник? После схватки с Селимом, Зародьяру нужно было уносить ноги, а повозка его связывала… Лошади под вьюки у него появились… Но что во вьюках? Что так нужно евнуху? Золото? Безанты?.. У франков их много, за соленую козлятину золотом не платят!»
Испуганный возглас отвлек Юсуфа от дум. Он посмотрел в сторону. Дорога шла по каменной осыпи, и конь гонца не удержался: заскользил вниз к пропасти, испуганно перебирая тонкими породистыми ногами. Камни выскакивали из-под копыт жеребца, он всхрапывал, пытаясь в прыжке преодолеть опасное место, но по всему было видно — еще немного, и оба свалятся в провал.
Юсуф сорвал аркан с седельного крюка, мгновенно раскрутив над головой, бросил. Петля захлестнула всадника, тот обрадовано ухватился за веревку. Юсуф потянул. Веревка натянулась до звона. Конь под сотником припал на задние ноги, приподняв передние, интуитивно ощутив, что надо делать.
— Бросай коня! — закричал сотник, с трудом удерживая аркан, — Бросай!..
Но гонец не подчинился. Только замахал плетью, погоняя лошадь. Юсуф выругался, но аркан не отпустил. Удержал. Гонец и его конь прекратили сползать по осыпи. Затем стали медленно выбираться к дороге. Копыта коня сбрасывали камни вниз, лошадь оскальзывалась, но сохраняла равновесие. Подскакавшие мамлюки помогли сотнику вытащить обоих на дорогу.
— Передать по цепи: ехать по одному! — приказал Юсуф. — Арканы держать наготове!
Он ударил коня сапогами под брюхо и облегченно вздохнул, когда опасное место кончилось. Знаком подозвал гонца.
— Почему не бросил коня? — спросил сурово.
— Прости, господи! — побледнел всадник. — Это мой единственный конь, все деньги отдал… Я свободный аскер, не мамлюк, коня и оружие покупал сам. Я не мог бросить…
Юсуф внимательно посмотрел на юное лицо гонца, и ощутил, что гнев ушел.
— Конь для воина как брат, — сказал примирительно, — но случается так, что всадник должен пожертвовать им… Запомни! Если хочешь жить долго…
— Благодарю тебя, господин! — склонился гонец в поклоне. — Ты спас меня. Я не забуду…
— Что тебе велел Ярукташ? — перебил сотник.
— Передать его повеление и скакать обратно.
— Задержись! — приказал Юсуф. — Или не можешь?
— Как прикажешь, господин! — склонился гонец.
Юсуф довольно кивнул.
Постепенно горная тропа стала уходить вниз. Облака остались выше, и кони больше не скользили по мокрым камням. Тропинки, выбегавшие на дорогу, словно раздвинули ее: скоро всадники ехали уже по трое, затем по четверо в ряд. Вскоре и камни под копытами кончились, пошла мягкая земля. Когда полусотня выбралась в долину, Юсуф закрутил над головой плетью.
— Ждать здесь! — приказал он подскакавшим десятникам. — Ты — со мной! — указал на гонца.
Вдвоем они обогнули скалу и оказались у входа в узкое ущелье. Дно его было засыпано мелким камнем, утоптанным за века копытами и колесами повозок.
— Здесь они выйдут в долину, — довольно сказал Юсуф. — Вот тогда и нападем…
— Но Ярукташ сказал… — начал было гонец, но тут же поперхнулся, поймав грозный взгляд сотника.
— Прости, господин!
— Ярукташу нужна голова Зародьяра, и ты ее привезешь! — примирительно сказал сотник. — Какая разница, кто его убьет? Тебя наградят.
Гонец поклонился.
— Наконец-то он в моих руках, — довольно сказал Юсуф. — Здесь его не спасут высокие стены и отважное войско. Волка Пустыни ждет западня, из которой не уйти.
— Мы нападем здесь? — восторженно спросил гонец, указывая на ущелье.
— Нет.
— Почему?
— Как ты думаешь на них напасть? — снисходительно спросил Юсуф. — Расскажи! Может, я чего не понимаю…
Но гонец не уловил насмешки в голосе сотника.
— Нас много! — начал он, блестя глазами. — Мы перегородим выход, а когда они покажутся, засыплем стрелами. Потом станем преследовать, бить их копьями в спины. Они падут все, а нам достанется богатая добыча…
— Хорошо, что ты не сотник! — вздохнул Юсуф. — Иначе все мои всадники полегли б.
Гонец обиженно поджал губы.
— Ты просто не знаешь, кого мы ждем, — спокойно продолжил Юсуф, не обращая на это внимания. — Зародьяра не даром зовут «волком», он прекрасно знает, что выход из ущелья лучшее место для засады. Поэтому он пошлет вперед своих туркополов…
— Ну и что? Нас больше!
— Пока. Туркополы Зародьяра настоящие шайтаны. Они выпускают стрелу, прежде чем лошадь успевает сделать два скачка — и без промаха. Нас много, но по ущелью нельзя проехать более, чем по четыре в ряд. Они убьют лошадей первого ряда, затем второго, полностью перегородив дорогу. Пока мы будем метаться, они поднимутся на склоны, откуда будут расстреливать нас, как куропаток. Прежде, чем отряд придет в себя, мы потеряем половину всадников. Со второй половиной Зародьяр справится. Это шайтан…
— Что же делать?
— Он должен выйти в долину. После чего мы отрежем его от ущелья и возьмем в кольцо. Их кони устали, поэтому догоним быстро. Будем засыпать стрелами на скаку. Они будут стоять, а мы — двигаться, в скачущего всадника попасть трудно. Мечи и копья нам не понадобятся, как и им.
— Мы сбережем воинов?
— Половина уцелеет. Может, больше, — задумчиво сказал Юсуф и усмехнулся, заметив вытянувшееся лицо гонца. — Держись за моей спиной! Я хочу, чтобы посланец Ярукташа остался жив.
Сотник укрылся за скалой, его спутник последовал его примеру. Юсуф прикрыл глаза и замер, вслушиваясь. Было тихо. Только кони под всадниками время от времени перебирали копытами, да легонько пофыркивали, недовольные тем, что им не позволяют щипать скудную зимнюю траву меж камнями. Так длилось долго. Но вот Юсуф поднял голову, вслушиваясь. Радостно улыбнулся.
— Скачи! — приказал спутнику. — Всем быть наготове. Десятников ко мне!
Гонец ускакал. Юсуф спешился и, зацепив повод за камень, приник к краю скалы. Подскакали десятники. Жестом приказав им стоять тихо, сотник замер, вглядываясь в узкий проем ущелья. Ждал он недолго. Сначала вдали послышалось цоканье копыт, затем показались три всадника в пестрых халатах. Они ехали, настороженно оглядываясь по сторонам.
— Туркополы, — прошептал Юсуф. — Где сам Волк?
Словно отвечая на его вопрос, в половине полета стрелы от передового дозора показалась кавалькада. Впереди всех, на гнедом высоком коне ехал рыцарь в доспехе и шлеме с опущенной личиной.
«Сторожишься, Волк! — усмехнулся про себя сотник. — Ожидаешь нас? Все равно…»
Он не успел додумать. Стража туркополов вдруг остановилась, глядя влево. Юсуф невольно глянул в ту же сторону.
«Копья! — вскричал мысленно. — Мамлюки подняли копья. Наконечники видны! Чтоб вас…»
— Всех сюда! — заорал Юсуф, уже не таясь. — Лучников вперед! Стрелять по коням! Пленных не брать!..
Десятники закричали, повторяя приказ, их крик эхом отдался в тесных стенах ущелья. Трое туркополов повернули назад, отчаянно нахлестывая коней. Юсуф успел увидеть, как Зародьяр что-то кричит, указывая назад плетью, как в следующий миг полусотня, вопя и выкрикивая, промчалась мимо него. Сотника обдало кислым запахом конского пота, забыв обо всем, он вскочил в седло и помчался следом.
Стража туркополов успела доскакать к кавалькаде, ожидавшей ее, весь небольшой отряд теперь уходил назад по ущелью, выбрасывая копытами мелкие камешки. Полусотня Юсуфа отставала от них на полет стрелы. Но кони у преследователей были свежее, и сотник с радостью заметил, что расстояние сокращается.
— Стрелять! — гаркнул он что есть сил. — По коням!
Его услышали. Передние всадники, забросив щиты за спины, стали натягивать на скаку луки. Первые стрелы упали за хвостами коней убегавших. Те, не сговариваясь, тоже забросили щиты за спину. Второй залп преследователей оказался точнее. Две вьючные лошади, оттесненные в хвост кавалькады, закружились на месте, одна упала. Убегавшие не остановились.
«Бросили казну!» — обрадовался Юсуф. Оглянулся. Спасенный им гонец держался чуть позади.
— Останешься здесь! Сторожи! — приказал сотник, указывая на раненых лошадей. Гонец на мгновение нахмурился, но потом согласно кивнул.
«Что ж они не отвечают? — удивленно подумал Юсуф, скача позади полусотни. — Самое время стрелять в нас…»
И тут он понял. Скрипнул зубами от злости, но было поздно: кавалькада Зародьяра за ближайшим поворотом исчезла и больше не показалась вдали. Когда сотник подскакал к повороту, то увидел, чего боялся: франки и туркополы сгрудились у квадратной сторожевой башни, высящейся над долиной, а преследователи карабкаются следом по узкой крутой дороге.
«Может успеют? — с надеждой подумал сотник. — Там на воротах цепь…»
Но тут же Юсуф увидел, как всадник с личиной на шлеме соскочил с гнедого коня с секирой в руках. Замахнулся и ударил. Лезвие секиры выбило сноп искр. Всадник замахнулся снова…
Четверо туркополов спешились и подошли к выходу дороги на площадку у башни. Не спеша натянули тетивы луков, прицелились… Четыре коня заржали от боли и покатились вниз, подминая спинами всадников. Туркополы вновь натянули тетивы… Преследователи, поворачивая коней, шарахнулись назад. Никто даже не попытался ответить; может потому, что все сразу поняли: из стрельбы вверх ничего путного не выйдет. Тем временем секира в руках франка сделал дело: ворота башни распахнулись, франки и туркополы стали заводить внутрь коней.
Юсуф сплюнул от злости, повернул коня и поскакал обратно. Гонец, оставленный им сторожить вьюки, был в седле. Раненые лошади уже не вскидывались; лежали неподвижно, вытянув копыта.
«Приколол копьем, — понял сотник. — Толковый воин!»
Спешившись, Юсуф стащил с мертвой лошади вьюк, быстро обыскал его. Разочарованно бросил и принялся за второй. Когда выпрямился, лицо его дышало досадой.
— Мука и мясо, мука и мясо. Еще вода в бурдюках… — пробормотал сотник, подходя к своему коню. Гонец вежливо держал того за повод. — Неужели они везут казну при себе?..
Юсуф легко запрыгнул в седло и повернулся к спутнику.
— Как звать тебя?
— Фархад, господин.
— Ты хороший воин, Фархад. Буду рад видеть тебя в своей сотне. Сегодня она поредела.
Гонец зарделся и поклонился, прижав руку к сердцу.
— Однако ты воин Ярукташа и поскачешь к нему, — продолжил Юсуф. — Скажешь, что мы заперли волка в клетке, откуда он выйдет уже без головы. Приведешь сюда евнуха. Не спеши! — остановил он подбиравшего повод Фархада. — Дорога долгая, конь твой устал… Поешь с нами. Заночуй! Есть мясо: вяленое и свежее, — сотник указал на убитых лошадей, — есть мука и вода. Если платить золотом, хлеб найдется, — усмехнулся Юсуф. — Нажарим мяса, напечем лепешек… Теперь ни нам, ни евнуху спешить некуда. Эти, — сотник указал плетью на возвышавшийся над скалой зубчатый верх сторожевой башни, — пусть смотрят на нас и пускают слюни. Я посмотрю, сколько они протянут на соленой козлятине…
Сотник тронул бока коня каблуками и, не спеша, поехал к своей расстроенной полусотне…

4

Голова Иоакима показалась в проеме винтовой лестницы. Он обвел взглядом верхнюю площадку башни, словно проверяя все ли на месте, и довольно ухмыльнулся. Затем поднял над головой странный инструмент, похожий на округлую балалайку.
— Раздобыл развлечение! — вздохнул Козма. — Нудился с утра. То-то бренчали снизу…
Роджер, сидевший рядом с ним под зубцом, не ответил. Только с любопытством уставился на гостя.
Иоаким выбрался наверх и плюхнулся на расстеленную посреди площадки кошму. Скрестил ноги. Следом появились все семеро туркополов. Они присели на корточки под зубцами, радостно скалясь.
— Концерт! — объявил Иоаким, пристраивая инструмент на коленях. — По заявкам трудящихся.
— Не слышал заявок! — буркнул Козма.
— Они попросили, — указал Иоаким на туркополов. — Понимаешь, оказался у них во вьюках, — он поднял инструмент. — Попросил сыграть, а никто не умеет. Трофей. У тех парней, которых мы на дороге кокнули, был… Ребята и взяли…
— А музыканта забыли?
— Не придираемся! — весело отпарировал Иоаким. — Музыканты найдутся. Вам надобно песен? Их есть у меня…
— Вино вдохновило?
— Не один пил, не один… — замахал Иоаким. — С хорошими людьми! — он указал на туркополов.
— Они же мусульмане!
— Ха! — довольно выдохнул Иоаким. — Что мусульманам пить, коли воды нету? На закуску — сухая козлятина. Соленая!.. Чем больше закусываешь, тем больше пьешь. Что делать, другой еды нету… Знаешь?! — заговорщицки подмигнул он Козме. — Я их не очень-то упрашивал — сами к бурдюку прикладывались. Да еще как!
Козма сплюнул. Иоаким решительно ударил по струнам.
— Льет ли теплый дождь, падает ли снег, я в подъезде против дома твоего стою, — заорал он по-русски густым басом. — Жду, что ты пройдешь, а быть может, нет, стоить мне тебя увидеть, как я счастлив…
Туркополы захихикали, ударяя себя ладонями по коленям. Роджер смеялся, щуря глаза. Улыбалась девушка, сидевшая на мешке в отдалении; даже Ги, стоявший в страже у зубцов, оглянулся, показав ровные белые зубы.
— По ночам в тиши, я пишу стихи… Кто сказал, что пишет каждый в девятнадцать лет?.. — пьяно продолжал Иоаким. — В каждой строчке только точки после буквы «эл»… Ты поймешь конечно все, что я сказать хотел… Сказать хотел и не сумел…
Роджер хохотал, уже не стесняясь. Туркополы повизгивали от восторга. Козма тоже не удержался — прыснул.
— Ты говорил: не понравится! — весело заметил Иоаким, закончив, хотя Козма ничего такого не говорил. — Сейчас еще урежу!
— Только не про ветку, что ветер клонит!.. — попросил Козма. — Не переживут…
Иоаким урезал другое. Он бренчал по струнам совершенно невпопад, закатывал глаза, выкрикивая:
— Я с тоской смотрю на бархан, вглубь песков ушел караван, злой самум заносит пески, Но всегда и везде помни ты…
«Зачем я ему каракаоке дарил?! — вздохнул Козма. — Даже здесь не отдохнуть…»
— Я буду ждать тебя возле пальм у трех дорог, — надрывался Иоаким, — знаю я, вернешься ты, как ни был путь далек. Не стану верить я ни в судьбу, в грозный рок, все равно дождусь тебя возле пальм у трех дорог…
Роджер от хохота сорвался на икоту, туркополы упали на четвереньки, исступленно хлопая ладошками по каменному полу, смеялись девушка и Ги, только Иоаким сохранял сосредоточенно-лирическое выражение лица. По всему было видно, что петь ему жутко нравится. Закончив гнусавить, он встал и потянулся.
— Сплясать бы!
— Лучше пригнись! — посоветовал Козма. — Вытянулся, дылда! Получишь стрелу в башку!
— Не-а! — покрутил головой Иоаким. — Угол большой — вчера проверяли. Зубцы закрывают надежно — с умом люди строили.
Словно подтверждая его слова, высоко в небе пропела стрела и сиганула в неизвестность.
— Злобствуют! — заключил Иоаким. — Пение мое услышали. То ли еще будет! Теперь ты! — протянул он Козме инструмент.
— Что за чудо? — сказал Козма, рассматривая его. — Ладов нет, одни струны.
— Они сказали «баглама», — кивнул Иоаким на туркополов.
— Побагламим…
Козма пощипал струны, подтянул колки, настраивая звук, затем попытался взять несколько аккордов. Инструмент ответил недовольной какофонией. Козма вздохнул и попробовал перебор. Отсмеявшаяся публика смотрела на него с жадным ожиданием.
— Требуете продолжения банкета? — весело сказал по-русски Козма. — Будет! Это был первый акт морализонского балета. Раз вам нравится караоке…
Эти глаза напротив калейдоскоп огней.
Эти глаза напротив ярче и все теплей.
Эти глаза напротив чайного цвета.
Эти глаза напротив что это, что это?..
Бархатистый звучный баритон выводил слова мягко и задушевно, точно попадая в тон. На площадке притихли. Только Иоаким не пожелал быть просто слушателем. Подлетел к девушке и протянул руку.
— Леди?
— Я не леди, — зарделась та. — Стелла!
— Звездочка, значит… Идем танцевать, Стелла!
— Я не умею под такую музыку.
— Уметь тут нечего!..
Иоаким бесцеремонно взял Стеллу за руку и вывел на середину площадки. Обнял ее правой рукой за талию, левую заложил за спину. Девушка приподняла подол длинного платья, и они вдвоем плавно закружились в такт сладким словам песни.
Эти глаза напротив пусть пробегут года
Эти глаза напротив, сразу и навсегда
Эти глаза напротив и больше нет разлук
Эти глаза напротив мой молчаливый друг…
Стелла и в самом деле мгновенно освоилась: кружилась, мягко шаркая по камням кожаными подметками сапожков. Иоаким вдобавок постукивал каблуками. Туркополы притихли, время от времени цокая языками.
Роджер глянул на Ги. Тот, повернувшись спиной к зубцам, во все глаза смотрел на танцующих. Лицо оруженосца шло красными пятнами.
«Совсем ошалел мальчишка от ревности! — сердито подумал Роджер. — Еще бросится! Иоаким, прихлопнет его как муху! Подобрали себе беду…»
Но Ги сдержался. Козма кончил петь, Иоаким отвел Стеллу к ее мешку и церемонно раскланялся.
— Кто еще споет? — спросил весело.
— Можно я? — воскликнула раскрасневшаяся Стелла.
Иоким забрал инструмент у Козмы и отнес его девушке.
— Умеешь?
— Это мой саз, — ответила Стелла. — Они его у нас забрали. Больше нечего было…
Площадка притихла. Стелла перебрала струны и, быстро работая колками, вернула инструменту лад, сбитый Козмой.
Юный рыцарь в землю Палестины за море собрался,
Его воля Господня путями благими вела,
Юный рыцарь с семьею своею навек попрощался,
Он мечтал о победах, но доля была тяжела…
Голос у Стеллы оказался странно низким, даже с легкой хрипотцой. Но это только придало очарование неизвестной балладе. Стелла вдруг резко ударила по струнам, голос ее взмыл, зазвучав яростно и страстно:
Как блестит его щит, и доспехи на солнце сияют!
Рукоятку меча твердо держит стальная рука!
Он копьем и клинком сарацинов как вихрь побивает!
И его добрый конь топчет мертвое тело врага…
Козма сглотнул, пораженный: не ждал такой силы от девочки. Не ждали, похоже, и другие. Лицо Роджера застыло, даже Иоаким угомонился, потрясенно пристроившись на своей кошме.
Юный рыцарь пред Гробом Господним приносит обеты,
В черный плащ одевает его сам магистр-отец,
Белый крест лег ему на плечо — лучше счастия нету,
Он монах-иоаннит, он защитник Господних сердец…
Стелла снова грянула припев:
Как блестит его щит, и доспехи на солнце сияют!
Рукоятку меча твердо держит стальная рука!
Он доспех сарацина ударом одним пробивает!
И его добрый конь топчет мертвое тело врага…
Две капли выбежали из уголков глаз Роджера и проторили дорожки по щекам и исчезли в бороде. Но рыцарь не заметил этого, обратившись в слух.
Годы, словно ветра, над пустыней, свистя, пролетели,
И как крест на плече стала белой его голова,
Саранчою враги на страну короля налетели,
Но пока рыцарь с нами и вера Господня жива!
Голос певицы заполонил все, проникая в каждую клеточку потрясенных слушателей.
Щит изрублен, доспехи избиты и меч зазубрился,
Но все также крепка и надежна стальная рука,
Боже дай ему силы за Землю Святую вступиться!
Пусть Господень престол над Левантом сияет всегда!..
Стелла всхлипнула и замолчала. На площадке воцарилось молчание. Первым нарушил его Роджер.
— Кто сочинил сирвенту? — спросил хрипло.
— Я, — тихо ответила Стелла.
— Кто рассказал тебе о рыцаре?
— Отец. Он служил в крепости ионитов на краю пустыни. Отец очень любил своего комтура и часто вспоминал его. Много лет назад отец отличился в бою, и ему пожаловали земли недалеко от Иерусалима. Он женился, завел семью, но господина своего не забывал…
— Как звали отца?
— Вильфред. По прозвищу «Рыжий».
Роджер кивнул. Он хотел еще что-то сказать, но установившуюся после песни возвышенную атмосферу гнусно испортил хмельной Иоаким:
— Богиня!.. Ты не звездочка, а звезда! Растроган и смят!..
— Мы в восхищении! — съязвил Козма.
Иоаким, не обращая внимания на его тон, подошел к Стелле, упал на колени. Схватил руку девушки и припал к ней губами.
— Отныне я твой навеки!
Стелла зарделась, но руки не убрала. В следующее мгновение Ги вихрем подлетел к Иоакиму, рванул за плечо. Иоаким качнулся, но устоял. Ловко двинул локтем оруженосца в пах. Ги зашипел от боли, приседая.
— Щенок! — Иоаким выпрямился и смотрел на соперника, покачиваясь. — Тебя кто звал?
Ги отступил и вдруг выхватил меч.
— Стоять! — заревел Роджер, вскакивая. — Всех зарублю!
Ги опустил клинок.
— Ты где должен быть?! — заорал рыцарь на оруженосца. — Марш к зубцам!
Ги бросил меч в ножны и понуро пошел обратно.
— Ты! — яростно глянул Роджер на Иоакима. — Поди вниз! Проспись! С вечера на стражу. И пусть только будешь нетвердо стоять!..
— Не понимают тут высокого, — грустно пожаловался Иоаким неизвестно кому. — А счастье было рядом… Пойдем, Сеиф! — обернулся он к туркополу. — Там в бурдюке еще осталось…
Когда вся компания исчезла в проеме винтовой лестницы, Роджер вновь опустился на кошму под зубцом.
— Все женщины! — проворчал сквозь зубы. — Глотки из-за них готовы грызть! Зачем взяли ее?.. Друг друга резать? Мало сарацин за стенами?
— Обычное дело, — возразил Козма. — Успокойся! Поцапались мужики. Это все вино. Завтра помирятся.
— Не жил ты здесь, чужеземец! — набычился Роджер. — Не знаешь, что такое женщина в Леванте. Это было мужское королевство: на одну женщину-христианку три жениха. Вдовы здесь немедленно выходили замуж снова, девочка не успевала родиться, как ее уже обручали. Мать нашего короля, Мария, была замужем четырежды, ее последний муж, барон д' Ибелин, уцелев в битве у Тивериадского озера, сразу поскакал в Иерусалим, чтобы забрать ее — так боялся потерять. Но жители не выпустили барона с королевой, заставив возглавить оборону города… Женщин здесь не хватало всегда; рыцари встречали каждый караван паломников, выискивали незамужних и вдов, предлагая им брак. Паломниц недоставало, да и не все соглашались остаться, рыцари насильно крестили сарацинок, женились на них. Потом сарацинки резали их во сне и сбегали к своим… Из-за женщин лились потоки крови, они царствовали здесь, пока одна из них не погубила королевство.
— Я слышал от тебя это раньше. Не поверил.
— Ты пришел издалека… Это было великое королевство, им правили железные короли. Первый Балдуин, младший брат великого Готфрида, завоевавшего Иерусалим, во всем был достоин старшего. Мы пришли в чужие земли, Козма, и все восемьдесят лет сарацины пытались отсюда нас вышвырнуть. Слабый здесь не выживал, мальчики быстро становились воинами. Последний Балдуин получил корону подростком, после смерти его отца Амори. Чудный мальчик! Ему было пятнадцать, когда мы пошли в Египет. Если живешь во враждебном окружении, чтоб ты знал чужеземец, надо постоянно ходить в походы. Иначе враг подумает, что ты слаб, и перестанет бояться. Мы проучили тогда египтян и возвращались обратно, когда увидели под стенами Иерусалима огромное войско султана. Даже старые рыцари испугались: нас было всего пятьсот. По одному на десяток сарацин! Но юный король пал наземь перед крестом Христа, помолился и велел нам сражаться! Мы обнялись, попросили друг у друга прощения, ибо никто не надеялся уцелеть; обрезали свои волосы в подтверждение клятвы биться, пока кровь течет жилах… Как мы сражались, Козма! Господь услышал наши молитвы, поднял пыльную бурю и погнал ее на сарацин. Те бежали прочь, как сухие листья, мы потом находили и убивали их в течение пяти дней!..
Лицо рыцаря горело воодушевлением, и Козма не решился далее спрашивать. Роджер продолжил сам.
— Балдуин в юности заболел проказой, поэтому не смог жениться и оставить наследника. У него было две сестры. Старшую, Сибиллу, выдали замуж за достойного рыцаря, князя Вильгельма Монферранского, но он умер спустя три месяца. Сибилла успела забеременеть и родила мальчика. Все ожидали, что мальчик станет наследником Балдуина, но он умер… Младшую сестру, Изабеллу, выдали за Монфруа Торонтского, но у них нет детей…
Роджер угрюмо замолчал.
— А дальше? — не утерпел Козма.
— Сибилла вновь вышла замуж. К ней сватались достойные женихи, но она выбрала прощелыгу Гвидо Лузиньяна. Красавчика с пустой головой. Едва женившись, он стал показывать всем, кто будет править после смерти короля. Обнаглел настолько, что Балдуин сослал его в Аскалон, но Гвидо и там не унимался. Король поехал к нему для серьезного разговора. Эта мразь велела закрыть ворота Аскалона и не впустила в город брата жены. Короля! — Роджер побагровел. — Если б Балдуин прожил еще год! Мы разобрались бы с Гвидо… Красавчик успел нажить много врагов… Но король умер. По его завещанию на престол должен был взойти Раймунд Трипольский. Но тут Сибилла приехала в Иерусалим якобы на похороны своего маленького сына. Иначе ее не пустили бы. Никто не догадывался, что это заговор… Ей вручили корону в храме Вознесения, а она тут же возложила ее на кудри своего Гвидо…
— Вы подчинились прощелыге?
— Патриарх Иерусалима, получивший свой посох благодаря женщинам, велел принести оммаж Гвидо… Он держал всю церковь в Леванте железной хваткой… Патриарху помогал великий магистр тамплиеров Жирар, подлая гадюка, предавшая своих убитых под Тивериадой братьев. Заговорщики заперлись в храме, чтобы мы не помешали коронации. Были и другие сторонники Гвидо, рассчитывавшие получить от новой власти бенефиции. Рыцари безанта…
— Кто, кто?
— Так зовут тех, кто получает доход не от земель, которыми управляет, а от близости к власти. Землей, если она далеко от христианских городов, владеть тяжело. Сарацины постоянно нападают, надо биться и биться… Куда приятнее получить от короля в управление рынок или таможню и заняться сбором пошлины. Опасности никакой, золота много, жить в городе приятнее… Рыцари обленились и забыли, что рядом Саладин, который приобрел силу, какой не было ни у одного султана.
— Он напал первым?
— Саладин не хотел воевать. Он только-только объединил турок с арабами под своим желтым знаменем, это стоило большой крови. Земель у него с избытком, надлежало утвердить свою власть. Саладин заключил с Балдуином перемирие на несколько лет, потом его продлили. Но дружкам Гвидо, тем, кто привел его к власти, было мало золота. Они стали грабить сарацинские караваны еще при Балдуине, пользуясь тем, что король болен и слаб. Особенно зверствовал Рено Шатийон. Двадцать лет тому он едва не погубил Антиохию, после чего шестнадцать лет просидел в темнице у сарацин. Но ума не набрался. Его выкупили и дали во владение крепость Керак, мимо которой идут караванные пути. Пустили волка к овцам… Рено было плевать на все, кроме золота, даже на короля! После того, как Балдуин лишил Гвидо Лузиньяна права регентства над своим маленьким племянником, красавчик тоже стал грабить… Но пока король жил, Саладин закрывал глаза на это. Балдуин умер, и все изменилось. Что прощалось великому воину, не простили прощелыге и его дружкам. Эти сволочи буквально заставили Саладина объявить нам джихад…
— Ты был под Тивериадой? — тихо спросил Козма.
— Там были все, — сморщился Роджер. — Саладин собрал несметное войско; под этой угрозой объединились даже смертельные враги: Гвидо и Раймунд Трипольский, у которого красавчик украл трон. Но командовал Гвидо… Собрали всех, в крепостях и замках не осталось гарнизонов! Раймунд, у которого сарацины захватили владения в Тивериаде и у которого поэтому было больше причин требовать нападения, чем у кого-то ни было, советовал стоять лагерем и отбиваться. Сарацины побоялись бы на нас напасть. Но Гвидо хотелось красивой победы, дабы все поверили, что он настоящий король… Мы пошли на Саладина. Июль, солнце, жара, раскаленные доспехи и отсутствие воды… Сарацины расстреливали нас издали, а когда нам удалось пробиться к их войску, встали насмерть. Мы научили их воевать, чужеземец! Ранее их легкая конница разлеталась под нашими ударами, как пух. Теперь у них есть тяжело вооруженные всадники. Под Тивериадой они устояли… Мы не смогли пробиться к воде. Дальше… Мало кому удалось уйти. Большинству достались либо плен, либо смерть. Ты только что слушал сирвенту про монаха-иоаннита… Так знай: всех попавших в плен рыцарей-монахов Саладин приказал убить. Всех! Уцелел только гадюка Жирар, великий магистр тамплиеров. Он купил жизнь предательством, подобно Иуде. Ходил потом с сарацинами к крепостям тамплиеров, приказывая открыть ворота. И ему открывали…
Роджер замолчал. Козма не решился больше спрашивать. Стелла сидела под стеной как мышка, было видно, что слышала все. Тишину нарушил гортанный голос вдали. Кто-то за стеной кричал. Под верхней площадкой, на втором этаже башни отозвались. За стеной вновь закричали, из башни ответили. Роджер прислушался.
— Что это они? — не сдержался Козма.
— Юсуф, сотник эмира Иерусалима, предлагает туркополам сдаться, обещает им жизнь. Говорит, что ему нужны только многобожники, то есть мы. Нам, понятное дело, он жизнь не обещает, — усмехнулся Роджер. — Если к тому же Сеиф пленит нас и передаст Юсуфу, эмир возьмет его к себе в войско. И не мамлюком, а свободным сотником.
— Что отвечает Сеиф?
— Напоминает Юсуфу, от какого отца тот родился, — ухмыльнулся рыцарь. — Можешь мне поверить, тот не был султаном.
— Что ответил Юсуф?
— Вспоминает отца Сеифа… Они давние знакомые: не раз встречались в битвах. Сеиф оставил сотнику несколько шрамов на память, тот, злобствуя, напал как-то на родное селение Сеифа, сжег и разграбил его. Тогда Сеиф напал на родное селение Юсуфа… Более заклятых врагов в Леванте трудно сыскать.
Перепалка внизу стала стихать. Первым умолк Юсуф. Сеиф, выкрикнув несколько слов, тоже угомонился.
— Ты уверен в своих туркополах? — спросил Козма. — Сеиф враждует с Юсуфом, но его воины — нет. Вдруг польстятся…
— Сразу видно, что ты чужеземец. Если сарацин принес клятву на Коране своему сюзерену, неважно: мусульманин тот или христианин, он будет верен. Христианин может стать клятвопреступником, сарацин — никогда. Есть только два случая, когда он будет считать себя свободным от обета. Первый: смерть хозяина. Второй: если воин попадет в плен, а хозяин не выкупит его в течение года. С этими людьми, чужеземец, я сражаюсь бок о бок уже много лет. Поверь, у них было много возможностей уйти к единоверцам…
— Зачем же Юсуф склонял их к измене?
— Торопится. Не знаю… Может, скучно ждать. Все равно мы здесь в мышеловке.
— Ты уверен, господин?
— Эту башню строили для охраны путей. Место выбрали хорошо. Когда дежурная стража видела врага, она зажигала огонь на площадке, чтобы видели соседи. Дрова сохранились, этой ночью мы грелись у костра. С наскоку башню взять нельзя: с трех сторон — пропасть, к входу ведет единственный путь. На площадке перед башней трудно установить осадные орудия, да и незачем. Пока осаждающие будут стараться, подойдет помощь. Нам ее не от кого ждать…
— Самим не пробиться?
— Выход только к дороге, да и тот воины Юсуфа перегородили каменной стеной. Они хорошо поработали прошлой ночью… Наши стрелы не достанут стражу, а всадники из башни не смогут прорваться к ущелью. У нас нет воды, а из еды только соленая козлятина. Завтра мы станем изнывать от жажды, а через два дня никто не в силах будет держать меч. Юсуф все рассчитал.
— Поэтому ты разрешаешь всем веселиться? В последний час?
Роджер замолчал. Затем сказал неохотно:
— Ты умен, чужеземец.
— Зови меня Козмой.
— Пусть так. На рассвете, когда сон врага тяжел, мы пойдем на прорыв.
— Без коней?
— Им не преодолеть стену. Коней захватим у врагов.
— Нас остановят у подножия!
— Враг будет спать…
— Не уверен! — жестко сказал Козма. — Мне кажется, что они будут ждать. Уложат всех на подходе. Даже если нам удастся напасть врасплох и перелезть стену, проснутся другие — те, что внизу. Мы не дойдем до ущелья!
— Ты можешь предложить иное? — сощурился Роджер.
— Если позволишь. Ты рассказывал про свое королевство, я тоже хочу вспомнить. Больше тысячи лет назад в Риме, который вы называете Румом, из-под стражи вырвались пленники. Их было немного, у них было мало оружия. Они поднялись по узкой горной тропе на вершину горы Везувий и там разбили лагерь. Рум послал войско. Воины знали, что имеют дело со слабо вооруженными рабами, поэтому перегородили им единственный путь надежной стеной. Ждали, когда у беглецов кончится вода и пища, и те сдадутся сами. Но пленники их перехитрили: сплели из лозы длинные лестницы, спустились по неприступной горной стене, где не было стражи, и ночью напали на римлян. Врасплох. Римляне, уверенные в своей безопасности, спали спокойно; их перерезали, как овец.
— Я видел, как ты ходил сегодня вдоль зубцов и смотрел вниз, — задумчиво сказал Роджер. — Но у нас нет лозы!
— Есть арканы туркополов.
— Пропасть слишком глубока. Арканов не хватит.
— Есть сбруя двенадцати коней. Прочные кожаные ремни.
— Пусть нам удастся спуститься. Но я уверен, что выход в долину закрыт стражей Юсуфа. Даже если нам удастся пройти незамеченными или убить стражу… Коней на арканах не спустишь, а пешком далеко не уйти. Утром Юсуф обнаружит, что башня опустела, и пустится в погоню.
— Если будет, кому догонять!
Роджер посмотрел на Козму с интересом.
— Ты предлагаешь поступить, как те пленники?
— Именно.
— Не получится. Ночью светит луна. На моих воинах светлые одежды, да и лица белые. Нас заметят издалека.
Козма подошел к черному пятну погасшего кострища, сунул в него обе руки. Обернувшись к Роджеру, мгновенно зачернил перепачканными ладонями лицо. Затем провел ими по рукавам рубахи, оставляя черные полосы.
— Сеиф! — вскричал Роджер. — Бросай пить! Немедленно сюда!..

* * *

Сеиф ловко привязал к веревке камень и стал медленно спускать его вниз. Все, кто был в этот момент на верхней площадке, молча смотрели, как он аккуратно перебирает узлы. Свернутая в кольца веревка быстро уходила вниз; когда осталось последнее кольцо, ослабла. Сеиф, просунувшись между зубцами, приподнял веревку и покачал подвешенным снизу грузом взад-вперед и справа налево. Затем повернулся, показав в улыбке белые зубы.
— Давай! — приказал Роджер.
Сеиф быстро захлестнул свободный конец веревки на каменный зуб башни, стянул узлом. Роджер спросил о чем-то. Туркополы, стоявшие наготове, молча повернулись к нему спинами — за поясом каждого был широкий нож. Затем они повернулись обратно и словно один вытащили из складок халатов и показали длинные шила.
— Зачем им шила? — не удержался Козма.
— Упряжь чинить! — хмыкнул Роджер. — Всаднику без него нельзя.
— Почему сабли и луки оставили?
— Они поползут по камням. Куда саблю девать?
Роджер взял одну из сваленных в кучу на площадке сабель, провел ей по полу. Все услышали отчетливый металлический звук ножен.
— Понятно?
— А если привязать за спину?
— Покажи!
Роджер подошел и приложил саблю в ножнах к спине Козмы.
— Достань клинок!
Козма попробовал вытащить, но клинок, зацепившись последней своей третью, не поддался. Туркополы заулыбались. Зубы их ослепительно блестели на вымазанных углями лицах.
— Я видел, как ассасины носят клинки за спиной, — спокойно сказал Роджер. — Но те короткие — для броска. Не волнуйся! Если Сеиф доберется к лагерю Юсуфа без шума, сабли у них будут. Если не получится, сабли не спасут.
Роджер сделал знак. Высокий, грузный воин вышел из рядов туркополов и взялся за веревку. Дернул ее, проверяя прочность узла, затем с трудом протиснулся между зубцами. Заскользил вниз, перебирая руками, и скоро скрылся в темноте.
— Почему он первый? — опять не удержался Козма.
— Потому что самый тяжелый, — пожал плечами Роджер. — Если веревка выдержит его, выдержит и остальных.
— А если порвется?
— Иншалла! — ответил вместо рыцаря Сеиф.
— На все воля Аллаха, — перевел Роджер.
Когда веревка перестала раскачиваться, все затихли у зубцов, прислушиваясь. Прошла минута, другая, третья… Из черной глубины пропасти послышалось уханье совы. Лицо Роджера, стянутое напряжением, разгладилось.
— Пошли! — махнул он рукой.
Туркополы один за другим протискивались между зубцами и исчезали в темноте. Последним скользнул вниз Сеиф. Когда веревка, по которой он спускался, ослабла, Роджер дернул ее несколько раз, а затем втащил наверх, старательно сматывая кольца. Жестом показал оставшимся в башне собраться вокруг него.
— Если Сеифу удастся задуманное, он подаст знак. Тогда мы спустимся, подкрадемся к стене из камне, что они насыпали, и нападем на стражу.
— Почему не Сеиф? — хрипло спросил Иоаким. Его знобило с похмелья.
— Луна! — указал Роджер на небо. — Подъем к башне из ущелья — как на ладони, охрана увидит туркополов и расстреляет. Как мы их, два дня тому. У Сеифа — другие дела. Надо перебить стражу, которую Юсуф поставил у входа в ущелье, заняться коноводами, которые увели лошадей в долину. Стража у башни — наша забота. Их там немного: три-четыре воина. Самое большее — пять…
— Что будет, если у Сеифа не получится? — спросил вдруг Козма.
— Иншалла! — пожал плечами Роджер.
— Я пойду с вами!
Все оглянулись. Стелла решительно смотрела на них.
— Жаль пачкать такое платье углем! — усмехнулся Роджер.
— Я сниму его! — Стелла смутилась. — У меня есть рубашка! Отец учил меня стрелять из лука и арбалета.
— Чтоб пробить стрелой кольчугу, не говоря о доспехе, надо сильно натянуть тетиву, — холодно сказал Роджер. — Не думаю, что у тебя получится.
— Если стрелять в упор — хватит! Надо, буду зубами их грызть! Они убили мою семью!
— Ты действительно дочка Вильфреда Рыжего, — задумчиво сказал Роджер. — Но ты принесешь больше пользы здесь. Мы выйдем из башни и тихо подкрадемся к стенке. Когда доберемся, шуми, как можно громче! Пой, кричи, делай, что хочешь, но стража должна смотреть вверх! Понятно?
Стелла кивнула.
Четверо воинов молча стали мазать углем лица, руки и одежду. Когда все светлое на их телах было вычернено, разом подошли к краю башни и стали напряженно вглядываться. Внизу было спокойно. Над каменной стенкой, преграждавшей путь к дороге в ущелье, то и дело появлялись лица стражников, почти сразу же исчезавшие — воины опасалась меткой стрелы защитников. За стенкой, в проеме дороги виднелись костры, возле которых время от времени мелькали тени.
— Дозорные… — тихо процедил сквозь зубы Роджер. — Юсуф — старый волк. Трудно будет Сеифу… Их там десятка четыре…
Никто не отозвался; все молча стояли, напряженно вглядываясь. Ничего не менялось внизу: всплывавшие над стеной белые лица стражников, редкие тени у костров.
Было холодно. Не сразу, но Козма почувствовал, как стынет тело, вскоре поймал себя на том, что зубы бьют дробь.
— Вина что ли выпить! — сказал вслух.
— Кончилось! — отозвался Иоаким. — Давно.
— Алкоголики! — вполголоса выругался Козма.
— Скоро согреемся! — пообещал Роджер. — Костра все равно не зажечь — дров нет. Терпите!
Пришлось. Все переминались с ноги на ногу, растирая черные от углей руки. Иоаким, не утерпев, пустился в пляс, выбивая по каменному полу площадки чечетку. Ги попытался вторить, но у него получилось неуклюже. Стелла прыснула, но тут же прикрыла рот рукой. Козма и Роджер не отходили от зубцов. Внезапно Козме показалось, что тени в ущелье стали мелькать чаще. Он напрягся, всматриваясь; тут же услышал, как рядом учащенно задышал Роджер. Мелькание внизу продолжилось. По-прежнему ни звука не доносилось к башне снизу. Так длилось, как показалось Козме, целую вечность. Внезапно в ущелье огненная точка взмыла вверх: кто-то махал крест-накрест горящей головней.
— Пора! — сказал Роджер.
Они молча спустились по каменной лестнице. Кони, лишенные сбруи и потому непривязанные, мешали им пройти к воротам башни. Наконец, брус, наглухо запиравший створки из толстых тесаных досок, был снят. Роджер вдруг присел и снял сапоги.
— Каблуки будут стучать! — пояснил.
Все молча последовали его примеру. Роджер осторожно отодвинул одну из створок, выглянул. Затем скользнул наружу. Следом последовал Иоаким, за ним — Козма и Ги.
Ватага на цыпочках пробиралась краем площадки, сжимая оружие. Роджер велел всем оставить в башне шлемы и доспехи: первые могли ненароком скатиться головы и загреметь, вторые — лязгнуть о кольчуги. Ножны тоже не взяли: держали мечи в руках острием вперед и опустив книзу — чтоб не блестели в лунном свете. Только Козма нес взведенный арбалет. Второй, тоже заранее взведенный, был за спиной.
Бог, а, может, черт ворожил им: до стенки из камней удалось добраться незамеченными. У подножия преграды все присели на корточки. Роджер требовательно протянул к Козме руку. Тот, мгновенно сообразив, отдал свой арбалет, протянув следом и стрелу. Затем достал из-за спины второй самострел. Все притихли. С другой стороны завала из камней не спали: слышен был тихий говор, звякало оружие, поскрипывали ремни. Внезапно Роджер увидел, как приоткрылась створка ворот в башню, из нее показалась голова лошади.
«Сейчас кони выбегут на площадку, — мгновенно понял он. — Застоялись! Стража услышит цокот подков, глянет вниз…Что же ты молчишь, женщина! — сердито подумал Роджер. — Пора!..»
Стелла словно услышала его.
— Эгей! — крикнули звонко сверху. — Сарацины! Давно не видели женщины?
Нападавшие невольно подняли головы. Лунный свет заливал все вокруг, ясно вырисовывая на фоне мерцающих звезд точеную фигурку обнаженной женщины. Стелла отважно стояла на вершине зубца и размахивала над головой рубашкой. Даже от подножия башни хорошо была видны ее маленькая грудь, задорно торчащая вперед, черный треугольник лобка и плавная линия бедер.
— Глядите, свиньи немытые! — вновь закричала Стелла. — В последний раз! Вспомните, когда вам глотки будут резать…
«Ее же сейчас стрелою!» — понял Роджер и тронул за плечо Козму. Тот встрепенулся и приложился щекой к ложе арбалета. Целиться было нетрудно: над каменной стенкой белели изумленные лица мамлюков Юсуфа.
Две тетивы щелкнули почти одновременно. За стенкой глухо вскрикнули. В следующие миг, Роджер, отбросив арбалет, рванул вверх по камням. Иоаким устремился следом. Ги задержался, не в силах оторвать взгляда от фигурки на зубце, третьим побежал Козма. Размахивая разряженным и потому абсолютно бесполезным арбалетом.
Спрыгнув по ту сторону стенки, Козма мгновенно понял, что Роджер ошибся в числе стражников. Двое, убитые из арбалетов, лежали недвижимо, еще один корчился рядом, задетый кем-то из нападавших, но оставалось еще четверо! Они успели придти в себя. Двое, подхватив щиты, прижали Роджера и Иоакима к скале и сейчас, хекая, рубили их саблями — так, что только искры летели от сталкивавшихся в воздухе клинков. Вторая пара сарацин, натягивала луки, готовая выстрелить из-за спины товарищей, как только те откроют врага.
Козма, не раздумывая, размахнулся и ударил арбалетом ближайшего к нему стрелка. Конец стального лука с хрустом вонзился сарацину в ухо; тот заорал и повалился на камни. Второй среагировал мгновенно: повернулся к Козме и спустил тетиву.
Козма успел присесть. Стрела тоненько вжикнула над его головой, а за спиной жалобно вскрикнули. «Ги! — понял Козма. — Поймал мою стрелу!» Тут же, что было сил, ударил арбалетом, как копьем. Стальное стремя на конце оружия садануло сарацина в живот. Тот зашипел от боли и бросил лук. Выхватил саблю.
В следующий миг Козма отчетливо понял, что бить надо не так. Сарацин нападал на него зло, мастерски рубя длинным клинком. Козма прикрывался арбалетом. Клинок, сталкиваясь со стальной дугой лука, высекал из нее искры. Удары больно отдавались в кистях Козмы. Тяжелый арбалет на вытянутых вперед руках тянул вниз, и Козма с ужасающей ясностью осознал, что долго он так не выдержит…
Роджеру и Иоакиму тоже приходилось несладко. Враги им попались умелые. При равном вооружении рыцарь и его напарник с сарацинами справились бы. Но без щитов, шлемов, доспехов и даже ножен, которыми можно в случае чего отбивать удар, франкам приходилось туго. Сарацины ловко пользовались своим преимуществом: без труда отбивая удары врагов щитами, сами рубили наотмашь, сотрясая кисти христиан, выкручивая и выламывая суставы тяжелыми ударами по клинкам. Роджеру разрубили кольчугу на левом плече, рыцарь поначалу не почувствовал боли, но сейчас ощущал мокрое и горячее под рубашкой. Иоакиму никак не удавалось вытащить кистень — он был заткнут за пояс сзади; а фехтовать приходилось, сжимая рукоять меча обеими руками.
Козма устал первым. Благоразумно решив, что жизнь дороже чести, он швырнул в сарацина арбалет и пустился бежать. Но почти тут же врезался большим пальцем ступни камень, упал, вскрикнув от боли. Перевернувшись, хотел вскочить, но не успел. Холодно сверкнувшая полоса металла взмыла над его головой. Козма зажмурился…
Металл звонко ударился о камень. Козма открыл глаза. Сарацин, выронив саблю, стоял над ним, покачиваясь. Трехгранный наконечник стрелы торчал у него из горла; стрела вошла в затылок и пробила шею навылет. Ноги сарацина подогнулись, он упал рядом с Козмой на бок. Захрипел.
Козма вскочил и подобрал саблю. Глянул вперед. На самом верху каменной стенки стояла Стелла, в одной рубашке, и целилась из лука в спину врага Роджера. Хлопнула тетива, наконечник стрелы высек сноп искр о сарацинскую кольчугу, но все же пробил ее. Сарацин недоуменно отпрянул, оглядываясь, на мгновение забыв о противнике. Роджер прыгнул и страшным прямым ударом пробил доспех на груди врага. Тот мешком повалился на камни.
Противник Иоакима, оставшись в одиночестве, стал отступать, уже не думая о нападении. Иоаким воспользовался этим и достал, наконец, свой кистень. Раскрутив его над головой, ударил поверх круглого щита. Сарацин вскрикнул и выронил щит. Вторым ударом Иоаким прикончил его.
Стелла спустилась вниз, подбежала к сарацину, что все еще корчился под стенкой, и, пустив стрелу в упор, буквально пришпилила его к дороге. Затем проделала тоже с противником Кузьмы: тот все еще хрипел и корчился. Получив стрелу грудь, сарацин затих. Покончив с последним раненым, Стелла оглянулась. Глаза ее сияли бешеным огнем, зубы оскалены.
— Где Ги? — спросил Роджер.
— Там! — указала Стелла на стенку. — Стрела пробила ему руку!
— Но вторая-то цела! — сердито сказал Роджер.
— Я займусь им, — сказал Козма.
— Потом! — махнул рукой рыцарь. — Потерпит!
Он зашагал вниз, шлепая по камням босыми ногами. Ватага потянулась следом. Они быстро преодолели путь к ущелью и остановились, пораженные. Светила луна, заливая все вокруг зыбким светом, мирно догорали костры, вокруг которых лежали люди. Как будто спали. Развалившись на кошмах или свернувшись калачиком, подложив под голову седло или прикрыв ее полой халата. Но никто из сарацин не двигался, не шевелился, как то бывает пусть со спящими, но живыми.
Козма, не утерпев, подбежал к ближнему костру. Сарацины лежали вкруг него со спокойными лицами. Козма присел и дотронулся до одного. Отдернул руку — кожа оказалась холодной.
— Сеиф и его воины знают дело! — хрипло сказал за его спиной Роджер.
— На них нет крови! — изумленно сказал Козма, вставая.
— Если сонного резать ножом, обязательно вскрикнет, — хмуро пояснил рыцарь. — Ткнуть шилом в ухо — даже не проснется! Сеиф и его дьяволы раньше служили у ассасинов, научились…
— Не по мне это — сонных колоть! — сердито сказал Иоаким, поднимаясь от тела убитого сотника, которое он по примеру Козмы внимательно осмотрел. — Я привык в бою…
Роджер смерил его тяжелым взглядом.
— Там наверху, мы с двумя не могли справиться! Здесь четыре десятка! Ты видел хоть раз, как мамлюки режут голову живому человеку, чужестранец! Вот эти, что лежат вокруг! Дети Сатаны! Им нужно не просто убить человека, а смотреть, как он мучается. Сначала страдальцу ножом перерезают глотку, человек начинает захлебываться собственной кровью, ему больно, но он не кричит — не может. Потом жертве начинают пилить позвонок… Мамлюки громко смеются и хлопают в ладоши, видя, как мученик сучит ногами и руками — им радостно. В чем ты можешь упрекнуть моих воинов? Сарацины умерли во сне, без страданий…
— Я б сама их резала! — бешено выкрикнула Стелла. Подбежав к мертвому сарацину, она яростно пнула его сапожком. — Падаль!
— Кровь Вильфреда… — усмехнулся Роджер, но не закончил. В отдалении послышался цокот копыт.
Подскочив к костру, Роджер схватил копье. Иоаким последовал его примеру. Козма, бросив саблю, подобрал арбалет. Стелла наложила стрелу на тетиву лука. Цокот доносился все ближе, скоро из-за скалы показались морды коней. Роджер всмотрелся и опустил копье.
— Готово, господин! — ощерился Сеиф, спрыгивая коня. — Мы перестреляли стражу. Они не успели понять…
Роджер молча обнял его.
— Все кони ваши! — крикнул он подъехавшим воинам. — Все, что здесь лежит — ваше! Вся добыча…
Туркополы оживленно загомонили, спрыгивая с коней. Роджер повернулся и пошел к башне.
— У тебя кровь, рыцарь! — сказал Козма, поравнявшись. — Дай гляну!
Роджер отмахнулся. Перед стенкой, где лежали тела убитых сарацин, он вдруг остановился и резким движением воткнул меч меж камней — рукоятью кверху. Опустился на колени, осеняя себя крестом. Зашептал молитву.
Стелла встала на колени позади Роджера; следом, после некоторого колебания, присоединились Козма и Иоаким.
— Патер ностер! — возгласил рыцарь.
— Патер ностер! — нестройно повторила ватага.
— Ты явил чудо, поразив всех наших врагов и сохранив нас, — продолжил Роджер. — Великая милость для грешных рабов Божьих! Веди же и впредь нас путями своими…

5

Козма догнал Роджера и поскакал рядом — нога к ноге. Рыцарь хмуро глянул на незваного соседа.
— Ги совсем плох! — сказал Козма.
Роджер не ответил.
— Стрела раздробила ему локоть. Когда я вытаскивал наконечник, кончик обломался и остался в кости, — продолжил Козма.
— Сарацины так делают нарочно: или надсекают наконечники или куют их из хрупкого железа, — сердито пояснил Роджер. — Застрянет в кости или меж ребер, а добрый христианин мучайся! Адово семя!..
— Кость воспалилась, рука почернела, у Ги лихорадка, — сказал Козма. — Он постоянно впадает в беспамятство.
— Хочешь, сказать, что Ги умирает?
— Ему надо помочь.
— Как? Я приказал сделать конные носилки, дать ему вина с травами, чтобы унять боль. Что еще?
— Надо остановиться.
— Нельзя подвергать опасности всех из-за того, что одному плохо.
— Ги нужно лечить. Я отрежу ему больную руку. Иначе он умрет.
Роджер пристально посмотрел на Козму. Тот понял.
— Я уже делал это, рыцарь!
— Ты уверен, что Ги выживет?
— Совершенно не уверен! Но если не сделать, умрет непременно.
— К вечеру мы будем в христианском селении, там есть храм и кладбище при нем. Если Ги будет жив, его исповедуют, причастят. Если умрет, отпустят грехи посмертно. Он воин, павший в битве за веру, душа его будет в раю. Я дам денег на траурную мессу.
— Христианин должен помогать ближнему жить, а не умирать.
Ноздри рыцаря затрепетали.
— Кто ты такой, чтоб упрекать меня?!
— Жаль Ги! — вздохнул Козма. — Хороший мальчик.
— Под Тивериадой погибли сотни мальчиков! — сердито сказал Роджер. — На битву шли все старше шестнадцати. Никто не дал им последнего утешения, по ним не служили мессу, их тела даже не предали земле — кости павших растащили хищные птицы и звери. Чем Ги лучше?
— Черт забери тебя, барон! — вскричал Козма. — Все это печально, но я не видел тех мальчиков! Ги умирает у меня на глазах, а ты не позволяешь его спасти!
Лицо Роджера вспыхнуло, но он сдержался.
— Прошлой ночью ты убил лучника, который целился в меня, — сказал он сквозь зубы. — Поэтому я прощаю тебе дерзость. В этот раз. Ты чужеземец, и многого не знаешь. Ги — знатного рода, но он младший сын владельца майората, в родной земле у него нет будущего. Он приехал в Левант, чтобы стать рыцарем и защитником веры. Как сотни других. Его семья будет скорбеть, если мальчик умрет, но они будут гордиться тем, что Ги пал за веру. Если ты отрежешь руку, и Ги выживет… Что делать в Леванте воину без руки? Семье Ги калека тоже не нужен. Куда ему идти? Просить милостыню у храмов?
— Я расскажу тебе одну историю, — спокойно ответил Козма. — Испанский рыцарь по имени Мигель де Сервантес в битве с сарацинами был ранен в левую руку. Рана зажила, но рука повисла плетью, рыцарь не мог ею пользоваться. Но он продолжал сражаться. Попал в плен, его выкупили… Сервантеса по возвращению в Испанию не взяли в войско, хватало молодых и здоровых. Тогда он стал писать книги и сочинил историю про рыцаря по имени Дон Кихот. Книгу стала читать вся Европа. Имя Сервантеса прославилось в веках! К старости он стал монахом. Представь, что кто-то решил, что Мигелю не следует жить…
— Я не знаю такой книги.
— Она сюда еще не пришла.
— Испанцев мало в Леванте, — задумчиво сказал Роджер. — Они бьются с сарацинами в своей земле. Но рыцари храбрые, приходилось видеть в сражениях…
— Мужчина без руки может быть писцом, управителем, священником. Он может стать отцом и дать миру сыновей — будущих рыцарей. Он может принять постриг и быть монахом, который постигнет суть веры так, как не дано нам суетным…
— В часе езды отсюда есть разрушенная крепость, — сказал Роджер. — Коням и людям нужен отдых, обед. Но как только все отдохнут, мы тронемся. Если успеешь…
Козма поклонился и отстал. Поравнялся с носилками, укрепленными между двумя конями: один конец — на крупе передней лошади, второй — на шее следующей. Ги, привязанный к носилкам ремнями, был без сознания. Козма потрогал его лоб, покачал головой. Достал из седельной сумки баклагу, смочил из нее тряпицу и обтер юноше лицо. Затем сунул влажную тряпицу под полукафтан раненого — на грудь.
— Совсем плохой, да?
Козма повернул голову. Сеиф, догнав его, ехал рядом. Козма кивнул, безмолвно отвечая на вопрос.
— Скоро умрет? — спросил туркопол.
— Будем лечить! — сердито ответил Козма.
Сеиф кивнул, словно соглашаясь с тем, что делать это нужно, но по его лицу было видно, что в успех лечения туркопол не верит.
— Я видел: ты утром точил саблю, — сказал Козма. — Маленьким тонким камнем. Он есть у тебя?
— Ты будешь точить меч? — заулыбался Сеиф. — Ты не доставал его из ножен с тех пор, как тебе его дали.
«Глазастый!» — обиженно подумал Козма. Но вместо ответа требовательно протянул руку. Сеиф, не прекращая скалить зубы, порылся в седельной сумке и вложил в ладонь Козмы круглый тоненький камень. Козма повертел его в пальцах, удовлетворенно кивнул. Затем в свою очередь порылся в седельной сумке и достал короткую железную пилку на простой деревянной ручке. Отпустив поводья, на ходу стал вжикать камнем по маленьким зубьям. Сеиф скакал рядом, приоткрыв от удивления рот. Козма невозмутимо закончил заточку, попробовал зубья ногтем и сунул пилку на место. Затем достал странный нож (маленькое лезвие на длинной и тонкой железной ручке), наострил и его.
— Что делать будешь? — спросил Сеиф, когда Козма вернул ему камень.
— Отрежу Ги руку. Иначе умрет.
— Да? — удивился туркопол. — Можно мне смотреть?
— Любишь кровь?
— Я видел, как человеку отрезают голову ножом, видел, как отрубают, — стал перечислять Сеиф. — Видел, как разрывают на куски лошадьми, как отрубают руки и ноги. Но никогда не видел, как живому отпиливают руку.
— Смотри! — пожал плечами Козма. — Если хочешь… У тебя есть что-нибудь крепче вина?
— Сикер!
Сеиф пошарил в другой седельной сумке и достал глиняную баклагу в кожаном чехле.
— Крепкий?
— Когда пьешь — во рту горит! — довольно улыбнулся туркопол. — А голова становится совсем дурной. Зато ночью не холодно и весело идти на врага. Пробуй!
Козма зубами вытащил кожаную пробку, глотнул и сразу закашлялся. Сеиф довольно ощерил зубы.
— Арабы называют его «алкогол». В нем можно растворять даже камни.
— Можно я возьму для него? — Козма указал на Ги. — Ему надо выпить перед тем, как я отрежу руку. Потом я верну баклагу.
— Бери совсем! — махнул рукой Сеиф. — У меня еще есть. Мы взяли много добычи.
— Вы вчера полдня хоронили убитых врагов, — сказал Козма, пряча баклагу. — И в первый раз на дороге тоже хоронили… Господин был недоволен, теряли время, но вы настояли. Почему?
— Человека нельзя бросать на земле. Аллах запрещает. Каждый мусульманин в любую минуту должен быть готов к смерти, поэтому носит с собой свой гроб, — Сеиф коснулся рукой чалмы на голове. — Нужно просто размотать ее и получится саван. Завернул в него мертвого и похоронил.
— Но убитые были твоими врагами!
— Мертвый — уже не враг. Он человек, которого нужно хоронить, — упрямо сказал туркопол. — Врагами могут быть только живые.
— Как получилось, что мусульманин воюет на стороне христиан с другими мусульманами?
— Мусульмане всегда воевали между собой, — пожал плечами Сеиф. — Это было до того, как франки пришли в Сахель, это будет, когда они отсюда уйдут. Франки между собой тоже воюют… Я служу Зародьяру шесть лет и доволен своим господином. Он строг, но очень щедр, — Сеиф довольно посмотрел назад, где скакал табун захваченных после ночного побоища лошадей. Многие несли на спинах вьюки. Табун со всех сторон охраняли туркополы. — Арабский эмир забрал бы у меня половину добычи, а Зародьяр отдал все. За шесть лет я накопил немного золота, когда продадим добычу, у меня его будет достаточно, чтобы купить себе плодородной земли в Сирии или Персии, сдать ее земледельцам и жить богато до старости.
— Ты хочешь покинуть Зародьяра?
— Господин сказал, что мы можем уйти, после того, как вернемся в его замок. Но я еще не решил. Ты возьмешь меня на службу?
— Я? — удивился Козма.
— Зародьяр говорил: ты знатного рода. Он сказал, что ты будешь с ним только в этой поездке. Потом будешь сам рыцарь. Это ты придумал, спуститься с башни ночью и напасть на Юсуфа?
— Что из того?
— Я пятнадцать лет ношу меч, но никогда не слышал, чтобы семеро воинов убили сорок, не потеряв ни одного своего! И взяли такую добычу! Одни кони стоят не менее сотни безантов, а еще одежда, обувь, оружие… Когда весть об этой битве разнесется по Сахелю, к тебе придут сотни воинов. Но ты помни: я обратился первым!
— Запомню! — пообещал Козма. — Если набирать воинов, лучше тебя не найти.
Сеиф поклонился, приложив руку к груди, и ускакал к своему табуну. Козма взялся за поводья и догнал Иоакима.
— На привале ампутирую Ги руку, — сказал, поравнявшись. — Поможешь? Подержать?
— Когда резал жену эмира, меня не звал, — хмыкнул Иоаким. — Ее бы подержал…
— Начинается! — вздохнул Козма. — Выдь на Волгу, чей стон раздается?..
— Три месяца без женской ласки! Мы что, не люди?
— На Стеллу посматриваешь!
— Есть на что смотреть. Помнишь, ночью?
— Она ж дите!
— Как сказать… Времени было мало, но разглядел… А как это дите черкесов местных к земле пришпиливала, помнишь? Да еще ножкой потом! По ребрам, по ребрам!.. Огонь, девка!
— Мало тебя Дуня по роже била!
— Мало, — согласился Иоаким. — Пусть бьет! Мне только радость. Побьет, а потом гладить начинает, жалеть… И целует так, что сознание теряешь! Откуда только сила… А обнимает как!
— Прекрати! — велел Козма, скрипнув зубами.
— Пробило?! — злорадно хохотнул Иоаким. — Риту вспомнил?.. Ладно, сговорились! Жаль Ги.
— Мне тоже жаль, — вздохнул Козма. — Поймал парень стрелу, что мне назначалась…
— Кто знает, что нам назначено… Старики живут, а пацанята гибнут. Под Путивлем насмотрелся, как они кровью харкали, до сих пор не забыть…
— В Великую Отечественную пацаны тоже воевали, — хмуро сказал Козма. — Мой дед в партизанах с четырнадцати, ранен дважды…
Иоаким в ответ только вздохнул.
— Чем тебя Сеиф угощал? — спросил после недолгого молчания. — Видел, видел…
— Самогонка какая-то местная. Сивуха. Горло дерет…
— Покажи!
Козма достал баклагу. Иоаким без лишних слов вытащил пробку и приложился к горлу.
— Я для Ги брал! — возмутился Козма.
— Хватит тут Ги, — примирительно сказал Иоаким, возвращая баклагу. — Еще с литр… — он прижмурился, оценивая ощущения от напитка, громко срыгнул. — Действительно — сивуха. Из фиников гнали. Или прямо из пальмы. Может, из кактуса… Вкус такой. Но все равно хороша. Что это Сеиф расщедрился? Он мужичок прижимистый; видел, как они покойников обдирали — до голого тела?
— Все тут такие. Нас с тобой продали за пару сапог.
— Продешевили… Сейчас локти кусают. Мы с тобой — ого!
— Сивуха подействовала?
— Забирает!.. Так откуда баклага!
— Сеиф подлизывался. На службу просится.
— К тебе? — захохотал Иоаким. — Служить?
— Ночная вылазка обошлась без потерь, если не считать рану Ги. Добыча большая. На Востоке любят удачливых. Так что нечего смеяться.
— А ведь правда! — хлопнул Иоаким по плечу друга. — Наберем ватагу, захватим замок — их тут полно почти бесхозных по военному времени, оградим земли от чужаков и станем феодалами. Все будут нам кланяться, а мы на них плевать. Житуха!..
Козма вместо ответа привстал на стременах. Роджер впереди призывно крутил плетью над головой. Затем свернул вправо. С высоты своего роста Иоаким различил в той стороне развалины на высоком холме.
— Пора и закусить, — сказал он радостно. — Да и задницу стер до крови. Не люблю я этот вид транспорта! — он похлопал по шее коня. — Воняет потом, газы пускает… Что не по нему, укусить может! Тварь! Машина лучше…

* * *

Козма туго перетянул обнаженную руку Ги чистой тряпицей у самой подмышки, обмотал повязку ремешком и закрутил палочкой. Пощупал пульс на запястье и удовлетворенно кивнул. Ги застонал и открыл глаза.
— Выпей!
Козма поднес к губам оруженосца баклагу. Тот глотнул и закашлялся.
— Пей! — приказал Козма. — Будет не так больно!
— Не чувствую руку, — слабым голосом сказал Ги.
— Я жгутом ее перетянул. Как отпущу — почувствуешь!
Оруженосец стал послушно глотать из баклаги. Затем обессилено растянулся на кошме. Козма расстегнул на юноше полукафтан, и приложил пальцы чуть ниже шеи. Ги стал затихать. Козма поднял взгляд. В шагах двадцати от него один из туркополов, подвесив зарезанного и ободранного барана на каменную стену, ловко потрошил тушу.
Козма вздохнул и приподнял веки Ги. Затем придвинул к себе глиняную миску и вылил в нее сикер из баклаги. Бросил в миску пилку, нож, иглу с прочной ниткой, затем смочил в жидкости тряпицу и стал вытирать ею больную руку Ги: от жгута до распухшего, почерневшего локтя. Сидевший в сторонке на корточках Сеиф смотрел на его манипуляции с неподдельным любопытством. Примостившийся рядом Иоаким, — со скукой. Закончив с тряпицей, Козма подложил ее под руку оруженосца и смочил в миске ладони. Кивком приказал Иакиму сделать тоже.
— Только добро переводим! — сокрушенно сказал Иоаким, но послушался.
Козма взял нож из миски, прицелился и вдруг ловким круговым движением разрезал мышцы на руке возле самого жгута. Струйка крови брызнула на тряпицу, но тут же утихла.
— Тяни! — велел Козма Иоакиму, указывая. Тот послушно сдвинул мягкие ткани, обнажив белую кость. Козма выхватил пилку из миски, приложился… Ги замычал.
— Станет дергаться, сядешь ему на грудь! — приказал Козма, не переставая пилить. — Только руку не отпускай!
Но Ги утих, и Козма быстро закончил пилить. Отбросив отрезанную руку в сторону, достал из миски иглу с ниткой. Знаком дав знать Иоакиму убрать ладони, стал ровными стежками зашивать огромную рану, пряча под пластами мышц и кожи обрезанную кость. Сеиф даже привстал, чтобы лучше видеть, зацокал языком. Закончив шить, Козма туго забинтовал культю полоской холста и отпустил жгут. Повязка быстро набухла красным на месте раны, но вскоре кровь на холстине стала подсыхать. Козма сел рядом с Ги, опустив на колени окровавленные руки.
— Наловчился ты кости пилить! — одобрительно сказал Иоаким, присаживаясь рядом. — Буду держаться подальше.
— Тебе б другое отпилил! — ответил по-русски Козма. — С большим удовольствием! Здесь евнухов ценят.
— Бессердечный ты человек!
— Я очень добрый.
— Видели… Пока ты баб сарацинских щупал и с евнухами миловался, кто-то камни на стройке таскал!
— Тебе полезно… Смотри! — Козма взял ампутированную руку. — Типичная гангрена, как на картинке в учебнике. Который уже раз вижу.
— Убери! — поморщился Иоаким. — Не люблю мертвечину!
— Надо похоронить! — прервал их Сеиф, вставая. Он забрал отрезанную руку. Кровь капала из нее на жухлую траву. — Нехорошо, если собака найдет…
Козма молча кивнул. Сеиф, держа мертвую руку за запястье, пошел к костру. Друзья невольно проводили его взглядом. Туркопол, свежевавший барана, давно закончил работу; на костре в казане кипела вода с кусками мяса, рядом суетилась Стелла. Утром Роджер велел ей переодеться в мужскую одежду и даже подобрать кольчугу; в слишком больших для нее шароварах и халате, девчушка выглядела забавно.
Сеиф подошел к своим головорезам, возлежавшим вкруг костра в ожидании обеда, и показал отрезанную руку. Туркополы закрутили головами в знак удивления. Сеиф приложил палец к губам и подкрался к Стелле. Та, повернувшись к голодным воинам спиной, его не видела. Сеиф из-за плеча сунул мертвую руку со скрученными пальцами девчушке в лицо.
Стелла взвизгнула и отпрыгнула в сторону. Туркополы захохотали, повалившись на свои кошмы. Сеиф тоже смеялся, ощерив зубы.
— Дитя природы! — заключил Козма, сплевывая. — Сначала посмотрел, как руку живому человеку отпиливают, потом решил с ней поиграть. Хорошо, что в котел не бросил. Для навару…
— Он два дня тому с десяток живых зарезал, — меланхолично заметил Иоаким. — Что ему рука! Простые времена, простые нравы…
Сеиф, ужасно довольный своей шуткой, скрылся за каменной стенкой — видно все же пошел хоронить руку. Стелла, плюнув ему вслед (это вызвало у туркополов новый взрыв смеха), принялась раскатывать тесто на плоском камне.
— Понимаю так, что помыться нам никто не даст, — заключил Иоаким, вставая. Он поднял лежавший неподалеку бурдюк и вытащил пробку. Друзья вымыли руки и обтерли их о холстину, извлеченную запасливым Козмой из мешка. Ополоснули лица. Козма протер мокрой тряпицей свой инструмент и спрятал его в сумку.
— Как там Ги? — спросил Иоаким, когда они снова уселись на кошму. Козма приложил пальцы к шее оруженосца, подержал.
— Пульс слабый, но стабильный. Пока все нормально.
— Надо выпить за его здоровье!
Иоаким взял миску, где еще совсем недавно лежали пилка и нож. Взболтнул ее, словно замеряя количество оставшейся жидкости. И жадно припал к краю.
— Пей! — протянул миску Козме.
Тот молча осушил емкость.
— Куда это Роджер подевался? — задумчиво спросил Иоаким, откидываясь на кошму. — Как приехали, взял свои сумки и скрылся в развалинах. Прятать пошел?
— Может, молится? — предположил Козма. — А в сумках у него иконы. Он человек богомольный. Зарежет врага — и сразу Бога благодарить! Праведник!
— Что-то не похож. Не желал бы встретиться с ним ночью лицом к лицу.
— Не ты один. Четвертый день в пути, и уже шесть десятков трупов. Что будет, когда доедем? Кому-то он сильно насолил.
— Или наперчил! — ответил Иоаким, зевая. — Отдохну чуть. Разбудишь на обед!
Иоаким растянулся на кошме, вытянув ноги в сапогах на редкую траву, пробивавшуюся меж камней, и тут же заснул. Козму тоже клонило в сон, но он решил не сдаваться. Энергично растер ладонями лицо, да еще хлопнул по щекам ладонями. Ги завозился рядом.
— Облегчиться хочешь? — догадался Козма. Он развязал гульфик на шоссах оруженосца, повернул его набок. Дождался, пока желтая струя перестанет истекать на камни. Снова завязал гульфик и уложил Ги на спину.
— Я умру? — тихо спросил юноша.
— Надеюсь, что нет, — ответил Козма, щупая его лоб. — Лихорадка спадает. Спи! Скоро обед, подкрепишься.
— Рука болит.
— Главное, что живой, — философски заметил Козма, проводя ладонью по лицу Ги. Тот закрыл глаза и ровно задышал.
Стелла тем временем закончила печь лепешки из пресного теста, сложила их стопкой на чистой тряпице. Туркополы дружно встали и пошли к костру. Каждый брал лепешку из стопки, ножом вылавливал из казана куски вареной баранины, бросал их на хлеб и отходил в сторону. Неожиданно из развалин появился Роджер. Он тоже взял хлеб с мясом и сел есть. Стелла выхватила из кипящего бульона часть бараньей ноги, завернула ее в лепешку и понесла Козме. Он принял, поблагодарив.
— А Иоаким? — спросила Стелла, кивая на спящего.
— Успеет, — хмыкнул Козма. — Или не хватит?
— Хватит!
— Присядь! — пригласил Козма и перекинул еду из одной руки в другую. — Пусть остынет.
Стелла покосилась на Иоакима и присела.
— Ты ловко управляешься! — похвалил Козма. Он отщипнул кусочек мясо, бросил в рот. — Вкусно!
— Мама научила, — вздохнула девушка.
— Готовишь, сочиняешь стихи, играешь на сазе, — стал перечислять Козма. — Что еще? Читать умеешь?
— И писать.
— На латыни?
— Еще греческом и армянском. Мама моя армянкой была, а папа — лангобард. Первый муж мамы был грек, мои братья от него. Муж умер, и мама вышла замуж за папу, его земли рядом были. Он только приехал селиться. Увидел маму… Это папа меня Стеллой назвал, говорил, что утром, когда я родилась, в небе стояла большая звезда. Папа учил меня стрелять из лука и арбалета, даже мечом владеть. Говорил, пригодится. А братья смеялись… — Стелла всхлипнула.
Козма осторожно привлек ее и погладил по голове. Стелла уткнулась ему лицом в грудь.
— Ты красишь волосы! — вдруг удивленно воскликнул Козма. — В черный цвет? Корни рыжие…
— Мама говорила, что рыжая — это некрасиво, — смущенно ответила Стелла, отстраняясь. — Замуж рыжую не возьмут! А папа смеялся: женихи будут в очереди стоять… Я вся в него.
— И конопушки есть! — подтвердил Козма, присматриваясь. — Как я раньше не заметил!
— Это плохо? — встревожилась Стелла.
— Это замечательно! Я знаю рыцаря, который от рыжих волос и конопушек у женщины, просто тает!
— У тебя есть дети? — спросила Стелла.
— Двое. Дочка твоих лет. Дите… — Козма погрустнел. — Я хочу спросить: как ты решилась раздеться? Там, на башне…
— Господин сказал: делай, что хочешь, но стража должна смотреть вверх! Я и делала.
— Не боялась? Они могли выстрелить.
— Не стали бы. Я знала, что им нужно.
— Откуда?
— Когда они вывели меня из дома, то сразу сорвали одежду, — сухим голосом сказала Стелла. — Сарацины собрались вокруг, каждый хотел меня пощупать… Они совали свои пальцы во все места… Некоторые спустили штаны, семя их брызгало мне на ноги, а они смеялись… Они стали спорить, кто будет первым. Я выхватила свой нож и ударила одного в живот! Он закричал… Они зарубили б меня, но тут пришел их старший…
— Будет, будет, — погладил Козма девушку по плечу.
— Я очень хотела, чтобы их убили. Всех! — воскликнула Стелла.
— Мы сделали это. Затем ты сама убила двоих. С тем, которого ножом в селении, будет уже трое.
— Мало! Надо десять! За маму, папу, братьев…
— Представится случай, сочтешься, — примирительно сказал Козма.
— Ты мне поможешь?
— Ты спасла мне жизнь, — строго сказал Козма. — Я твой должник. Помни это! Помогу Но с большим удовольствием выдам замуж.
Стелла посмотрела на него исподлобья, но промолчала. Глянула на спящего Иоакима.
— Это твой друг?
— Самый близкий. Ты спасла мне жизнь однажды. Он много раз.
— Иоаким храбрый рыцарь?
— И сильный. Два года назад он командовал целым войском; христиане бились с язычниками. Одолели их. Многих взяли в плен.
— Он женат?
— Давно, девочка. Дети есть, много.
— Почему же тогда он целовал мне руку и говорил, что навеки мой?
— Потому что он повеса. Потому, что выпил много вина, Потому, что мы долго пробыли в плену, а мой храбрый друг не может долго без женщины и начинает волочиться за каждой юбкой…
— Гнусная ложь!
Стелла от неожиданности ойкнула. Иоаким, скрестив ноги, сидел на кошме и хмуро смотрел на них.
— Что ж ты не спишь? — ласково спросил Козма. — Устал ведь…
— Орете над ухом. А ты вдобавок и врешь.
— Я? — сделал круглые глаза Козма. — Ты не женат? Женат… Дети есть? Есть…
— Ты сказал: много!
— Для кого-то и одного много… У него дочка, — пояснил Козма Стелле. — Ульяной зовут. Рыженькая такая, вся в маму…
— Не надо пробуждать во мне отцовские чувства! — прервал его Иоаким. — Лучше дайте есть!
Козма сунул ему свою лепешку с мясом.
— Я принесу еще! — сказала Стелла, вскакивая.
— И набери черпак варева! — крикнул ей вслед Козма.
Когда Стелла вернулась с лепешкой и черпаком, Козма осторожно разбудил Ги. Приподнял его. Увидев Стеллу, тот широко открыл глаза и послушно осушил черпак из ее рук.
— Принести еще? — спросила Стелла.
— Хватит пока, — ответил Козма, опуская Ги обратно на кошму. — Ему сейчас нельзя много. Лучше заверни оставшуюся еду с собой. Пригодится.
— Старый сводник! — пробурчал Иоаким по-русски, когда Стелла убежала. — Думаешь, не вижу, как сватаешь ее мальчишке?
— Они созданы друг для друга! Ги это понял, до Стеллы дойдет.
— Безрукий жених! — хмыкнул Иоаким. — Даже не обнимет толком.
— Иногда я сам себе удивляюсь, — вежливо сказал Козма, — своему хладнокровию и выдержке. Нет, чтобы взять дубину и врезать по тупому чалдону.
— Хенде коротки! — сурово ответил Иоаким. — Подрасти! Их бин гроссе, понял?
— Зато ум — кляйне! — возразил Козма.
От костра донесся крик. Друзья, не сговариваясь, посмотрели в ту сторону. Роджер махал над головой плеткой, туркополы разбирали мешки.
— Поесть не успели! — вздохнул Иоаким, вставая.
— На скаку доедим! — сказал Козма, пряча свою лепешку с мясом в сумку. — Не привыкать…
— Опять трястись на этих одрах! — заворчал Иоаким, следуя его примеру. — Всю задницу сбил! Болит!
— Голове легче! — ласково ответил Козма…

6

— Покажите на карте! — сказал генерал в мундире военно-воздушных сил — единственный из начальства, кто пришел в форме. Двое других были в штатском: один сидел во главе стола, другой — слева, генерал — напротив них. У дальней стены возле стола с компьютером и проектором ждали двое подтянутых мужчин. Их строгие костюмы не могли скрыть военной выправки.
— Пожалуйста, Игорь Иванович! — сказал председательствующий вставшему у проектора сотруднику и пояснил генералу: — Директор департамента «Н» полковник Иванов.
Полковник глянул на помощника, тот пробежался пальцами по клавиатуре — на большом белом экране, куда проецировались слайды, возникла карта Ближнего Востока, цветная, с масштабной сеткой.
— Здесь! — показал полковник красным лучом лазерной указки. — Порт Асколон, современный Ашкелон в Израиле.
— А где планировалось произвести высадку?
Карта на экране сменилась на другую. Точка лазера указала на пункт на берегу Черного моря.
— Ого! — воскликнул генерал. — Ничего себе промашка! Почти тысяча километров!
— Исходные данные операции, — вмешался человек с узким, умным лицом во главе стола, — были изложены в памятной записке, заблаговременно направленной всем присутствующим. — Тем не менее, считаю, что основные положения неплохо повторить. Прошу, Игорь Иванович!
— Мы столкнулись с устройством, вполне вероятно имеющим внеземное происхождение, — начал полковник, кашлянув. — Сама возможность проникнуть в прошлое, отстоящее от нас на восемьсот двадцать лет, до изучения объекта «Пещера Дьявола» представлялась однозначно фантастической. Понятно, что ни инструкции по эксплуатации устройства, ни соответствующих навыков у членов экспедиции не было.
— Все равно, что посадить обезьяну в кабину современного «мига»! — хмыкнул генерал ВВС. — Начнет кнопочки нажимать — аэродром снесет!
На генерала покосились, но никто не возразил.
— В процессе подготовки экспедиции, а это заняло полтора года, — продолжил полковник, — сотрудники Департамента «Н» периодически выходили в прошлое с целью проверки работоспособности прохода и уточнения обстановки на той стороне пещеры. Посещения не могли быть частыми: мы обоснованно опасались привлечь внимание аборигенов, то есть жителей двенадцатого века, что могло создать трудности в момент начала операции. Но за день до старта экспедиции капитан Колбин, — полковник бросил взгляд на человека за компьютером, — провел контрольный облет территории высадки и не обнаружил изменений ни в рельефе береговой линии, ни в расположении населенного пункта Тмутаракань, что зафиксировано средствами объективного контроля — видеозаписью. Поэтому следующей ночью десант историков-исследователей на автожире стартовал согласно намеченному плану…
— Что послужило причиной изменения «Пещерой Дьявола» ориентации в пространстве? — спросил штатский, сидевший по левую руку от председательствующего.
— Как я говорил, мы имеем дело с неизвестной техникой, — ответил полковник Иванов, — поэтому достоверно объяснить происшедшее не представляется возможным. Очень может быть, что проход периодически меняет точку выхода в прошлое в соответствии с заданной программой. Это наиболее оптимистический вариант развития событий: в этом случае мы располагаем достаточным временем для проведения спасательной операции. Возможно, команда на изменение настроек поступила от создателей прохода, что вносит в нашу работу серьезный элемент неопределенности: неясно, когда появятся настоящие хозяева и как они отреагируют на наше присутствие. В-третьих, — полковник вздохнул, — не исключено, что причиной всему стала наша активность в пещере. Это самый пессимистический прогноз. Ибо в этом случае проход может вновь спонтанно изменить место выхода, и мы окажемся где-нибудь в Африке или Гренландии.
— Как можно было не заметить изменения рельефа местности в день высадки? Кто ответит за это?
— Как непосредственный руководитель операции ответственность несу я, — твердо сказал полковник. — В оправдание могу сообщить, что высадка историков-исследователей производилась в безлунную и ненастную ночь. Время суток и погодные условия были выбраны специально во избежание нежелательного контакта с местными жителями. Персонал моего департамента работал в приборах ночного видения, все усилия людей были сосредоточены на доставке через проход разобранного автожира, сборке его, запуске мотора, погрузке людей и снаряжения. С этой точки зрения высадка прошла без шероховатостей: точно в назначенное время автожир взлетел и направился на север.
— В пути пилот не заметил ничего необычного? — поинтересовался генерал ВВС.
— Нет, — ответил полковник. — Из рапорта капитана Колбина следует, что было темно; он, как и предусматривалось полетным заданием, вел автожир по приборам на высоте пятьсот метров над уровнем моря, по азимуту. В связи с недостаточной дальностью полета тяжело груженого автожира планом предусматривалась промежуточная выгрузка исследователей на расстоянии трехсот километров от расчетного места. Там они должны были укрыться в лесу или складках местности, где и провести день. Следующей ночью автожир, груженый канистрами с топливом, нашел бы их по радиомаяку и вторым подскоком доставил к окрестностям древнерусского города Белгорода, что под Киевом, резиденции князя Рюрика Ростиславовича. Так планировалось… Исследователи и снаряжение было выгружено в заданной точке, машина благополучно вернулась обратно…
— Когда обнаружили ошибку? — вновь спросил сердитый штатский.
— Тем же утром. Когда капитан Колбин подлетал к точке прохода, начинало светать. Он обратил внимание на необычные очертания маяка… Вернее они были обычными, — поправился полковник. — Необычными они были у Тмутаракани. Капитан Колбин даже подумал вначале, что залетел не туда. Но показания приборов и пеленг выставленного нами радиомаяка, показали, что ошибки нет. По приземлению капитан доложил о своих подозрениях руководителю операции, то есть мне. Мы немедленно организовали проверку сведений. Визуальный контроль местности из пещеры подтвердил: рельеф изменился. Несмотря на наступление светлого времени суток, правила конспирации пришлось нарушить, и воздух подняли мотодельтаплан, раскрашенный под орла. Пилот и видеокамера зафиксировали совершенно неизвестный ранее берег и город-порт у моря. Поскольку ситуация складывалась непредсказуемо, для глубокого изучения обстановки в ближайший населенный пункт направили разведчика.
— Без знания страны, языка, времени, в каком оказались? — удивился генерал ВВС. — Я не специалист в вашей области, но даже мне это представляется авантюрой.
— Есть основы разведки, правила и приемы которой вырабатывались веками, — ответил полковник Иванов после короткого молчания, установившегося за столом. — Согласно им, существует несколько универсальных образов, не вызывающих пристального внимания людей. К тому же человек, отправившийся в Аскалон, говорил на шести восточных языках, в том числе арабском, турецком, фарси…
— Нашелся такой? — удивился генерал.
— Нашелся, — подтвердил председательствующий. — От себя могу добавить, что впервые наш специалист использовал свой универсальный образ еще в Афганистане, — председательствующий глянул на седую голову полковника, — и с большим успехом. Бывал он других странах Ближнего Востока…
— Как вы узнали, что это Восток, а не Африка, к примеру?
— С помощью навигационных приборов, — пожал плечами Игорь Иванович. — Утром распогодилось, но некоторые звезды были еще видны. Сфотографировали, ввели изображение в компьютер. Затем определили координаты по солнцу. Точно вычислить свое местоположение не представлялось возможным, но определить, на каких языках здесь разговаривают… — усмехнулся полковник. — Гораздо труднее оказалось спешно вмонтировать телекамеру в посох-палку и добиться, чтобы та посылала устойчивый сигнал на антенну, закрепленную на морском берегу в недоступном для местного населения месте. Поскольку спонтанный выход разведчика в неизвестную среду мог и в самом деле завершиться печально, следовало получить хотя бы такую информацию. Удалось и то и другое.
— Что выяснил разведчик? — спросил генерал.
— Самое главное, что проход сдвинулся в пространстве на несколько сот километров. Таким образом, вместо предполагаемой высадки исследователей у границы лесостепи на территории современной Украины, их отвезли к роще ливанских кедров в землях Антиохийского княжества, — полковник очертил на проецируемой карте небольшой круг. — Сегодня это территория Турции. Удалось так же выяснить, что проход поменял точку выхода только в пространстве: время года, дня и ночи, а также дата полностью соответствовали тем, что были рассчитаны для экспедиции в Киевскую Русь. Это дало возможность очень быстро узнать ситуацию, имевшую место быть восемь веков назад на Ближнем Востоке. Правильнее будет сказать, Леванте. Неудачная высадка исследователей, как теперь установлено точно, произошла 17 сентября 1187 года по календарю двенадцатого века, за две недели до сдачи столицы крестоносцев, Иерусалима, войскам султана Салах-ад-Дина, известного нам как Саладин…
На экране одна за другой стали возникать репродукции старинных гравюр, изображавших сцены из истории крестовых походов, и участники совещания некоторое время молча наблюдали за сменяющимися слайдами.
— Историческая среда, в которую попали исследователи, — продолжил полковник, — характеризуется исключительной сложностью. В Леванте идет война. После разгрома объединенного войска крестоносцев у Хаттина близ Тивериадского озера, это случилось 4 июля, сарацинами были взяты Акра, Акка по-местному, Аскалон, Иерусалим, после чего войска султана занялись осадой городов и замков бывшего королевства крестоносцев. Нормальное движение по дорогам блокировано, любой путник, или несколько путников появившихся на путях сообщения, рискуют попасть в плен, могут быть ограблены и даже убиты. Всякий, кто входит в занятый сарацинами или христианами город, встречается с повышенным вниманием стражи и простых горожан. Активные разведывательные мероприятия в такой обстановке крайне затруднены, если вообще возможны…
— Почему историков не вывезли сразу, как только стало известно об ошибке? — спросил сердитый штатский.
— Капитан Колбин вылетел за ними, как только стемнело. По пеленгу радиомаяка, бывшего у исследователей, он нашел место высадки, благополучно сел. Но исследователей там не оказалось.
— Маяк был, а люди исчезли?
— Все снаряжение исследователей оказалось на месте. В том числе и мобильные рации, поэтому связаться с ними не представлялось возможным. Капитан Колбин решил, что они отлучились ненадолго, и стал ждать. По истечении двух часов, он связался по рации с руководителем операции, доложил обстановку и получил приказ остаться на месте и ждать светлого времени суток. Поскольку к тому времени стало ясною, что экспедицию следует прекратить, строгое соблюдение правил конспирации уже не представлялось обязательным, — пояснил Иванов. — С рассветом капитан продолжил поиски, исследовав пешим путем территорию в радиусе до двух километров от точки обнаружения снаряжения. Безрезультатно: люди исчезли. Не были также обнаружены следы крови или борьбы. Проявив инициативу, Колбин поднял в воздух автожир и облетел местность для визуального контроля. Расчет был на то, что исследователи, если они отошли далеко и заблудились, заслышав звук мотора, дадут о себе знать. Не получилось. Капитан вновь связался со мной и получил приказ: забрать снаряжение и возвращаться! На месте была оставлена рация с запасным комплектом источников питания, одежда, продукты и медикаменты. А также записка с указанием, где это все искать.
— Записка? — удивился генерал ВВС. — Так ее любой может прочесть и забрать вещи.
— Записка была составлена на непонятном жителям Леванта языке.
— Каком?
— Русском.
— На Ближнем Востоке не знают русского?
— На Ближнем Востоке знают, в Леванте — нет. В двенадцатом веке современного русского языка не существовало, он стал формироваться только спустя полтысячелетия. Славянину, окажись он в Леванте, текст на русском будет также непонятен, как нам — на старославянском. К тому же капитан Колбин получил указания использовать слова и термины из современного жаргона, понятного жителю двадцать первого века, но совершенно неизвестного даже в конце двадцатого.
— Например?
— Для конекта юзайте мобилу…
— У вас есть версии того, что произошло с исследователями? — вмешался сердитый штатский.
— Одна. Близ места высадки проходит дорога. Исследователи вышли на нее, чтобы осмотреться, и были захвачены проходившим отрядом сарацин.
— Вы уверены?
— Через несколько дней после случившегося мы получили информацию, что они находятся в плену.
— От кого?
— От ясновидящей.
— Кого? — изумился генерал ВВС. — Вы используете такие источники?
— Мы используем любые источники, которые могут дать достоверную информацию, — сухо ответил полковник.
— Ясновидящая… Достоверно?
— Проверено неоднократно.
— Может, поделитесь источником? У меня вчера вертолет пропал в тайге.
— К сожалению, ясновидящая дает достоверную информацию только об одном объекте — своем муже.
— Жена одного из исследователей?
— Так точно. Акима Сергеевича Ноздрина-Галицкого.
— Вы и в самом деле ее проверяли?
— Во время подготовки экспедиции. Ноздрина-Галицкого помещали в различную среду обитания. Его супруга, находясь на расстоянии более тысячи километров, всегда точно описывала обстановку вокруг него, одежду мужа, а также то, чем он в настоящее время занимается. Мы уже тогда решили использовать ее в экстренном случае…
— Шаманство какое-то! — покрутил головой генерал.
— Виктор Петрович! — вежливо сказал председательствующий. — Хочу напомнить, что вопрос, который мы сейчас обсуждаем, тоже не совсем обычный.
— Все равно это как-то… — пробурчал генерал, но не продолжил.
— Что сообщила эта… жена? — вновь вмешался строгий штатский.
— Исследователи находятся по охраной вооруженных людей среди таких же пленников. Во второй раз она сказала, что наши люди заняты тяжелым трудом: подносят каменные блоки к бреши в крепостной стене, где работают строители. Мы попросили, насколько возможно, описать строения, которые различимы ясновидящей. Потребовалось время: следовало иметь как можно больше образцов архитектуры. Она их даже рисовала по памяти… Анализ размеров зданий, архитектурных деталей позволил специалистам-историкам сделать вывод, что Телюк и Ноздрин-Галицкий находятся в Иерусалиме. Можно было готовить спасательную экспедицию…
— Что ее готовить! — хмыкнул генерал. — Посадить несколько десантников с автоматами в автожиры, раз у вас там ничего крупнее через пещеру не пролезает, — и вперед! Какой там Саладин! Пальнуть пару раз из «Мухи», все войско разбежится!
За столом наступило молчание. Полковник Иванов прокашлялся.
— Мы располагаем только одним экземпляром сделанного под заказ автожира. Изготовление аналогичных образцов заняло б слишком много времени. К тому же силовой вариант исключался первоначально. По дипломатическим соображениям. Это не наша территория, вряд ли современным арабским шейхам доставило б радость узнать, что мы уничтожали из автоматов их далеких предков. На Востоке к вопросам крови относятся очень серьезно, некоторые шейхи ведут свою родословную от реальных исторических лиц еще с шестого века нашей эры по христианскому летоисчислению. Есть вообще прямые потомки пророка Моххамета.
— Как бы они узнали?!
— К сожалению, — сказал председательствующий, — возможность утечки сведений не исключена. Подготовка экспедиции шла в режиме полной секретности, но результаты ее предполагалось широко обнародовать. Поэтому на заключительном этапе было привлечено много гражданских специалистов из кругов, где сбережение государственной тайны не стало нормой. Всех письменно обязали не разглашать, но сам факт осведомленности большого числа людей… Мы живем не в Советском Союзе…
— К тому же не было необходимости проводить силовую акцию, — подхватил полковник Иванов. — Проблема решалась проще. Небольшой отряд офицеров разведки, переодетых в костюмы сарацин и говорящих на восточных языках, прибыл бы на конях в Иерусалим, где наших исследователей просто купили бы. У сарацин сейчас много рабов, обошлось бы недорого, — усмехнулся полковник.
— В самом деле просто, — согласился генерал. — Купить всегда дешевле, чем завоевать…
— Что помешало вам послать отряд? — встрял сердитый штатский.
— Когда люди были собраны, обучены и готовы выступать, исследователи исчезли из Иерусалима.
— Куда?
— Жена Ноздрина-Галицкого сообщила, что муж и его друг в составе какого-то отряда всадников движутся в неизвестном направлении. Она сказала, что наши исследователи одеты как воины, вооружены и передвигаются на лошадях. Ясновидящая уверяет также, что им угрожает большая опасность.
— Насчет опасности, тоже достоверно? — спросил генерал.
— К сожалению, да.
— Как они освободились из плена?
— Этого следовало ожидать, — вздохнул председательствующий. — Мы имеем дело с незаурядными людьми. Большинство присутствующих здесь, наверное, недоумевает, почему мы послали не офицеров разведки, а остановили выбор на гражданских специалистах. Во-первых, эти люди обладают уникальным опытом. Два года назад через «Пещеру Дьявола» они проникли в двенадцатый век. Это получилось случайно, и оба специалисты прибыли в прошлое в виде… — председательствующий замялся. — Короче, на них не было даже одежды. Тем не менее, они сумели не только выжить, но и благополучно вернуться. Но это еще не все. За три месяца, что они пробыли в Киевской Руси, Телюк сумел стать главным советником княгини, управлявшей территорией размером современную Бельгию, а Ноздрин-Галицкий был назначен воеводой, возглавлял полк ополчения.
— За три месяца из рядовых в полковники! — причмокнул генерал. — Такого даже в войну не было.
— Карьеру Ноздрина еще можно объяснить необычно огромной потерей командного состава армии, понесенной княжеством накануне появления в нем наших людей. Но занять место главного советника правителя всего за три месяца… — председательствующий покрутил головой. — Присутствующие меня поймут.
— Подумаешь! Просто понравился княгине! — хмыкнул генерал, которому пришлись не по вкусу слова о карьере Ноздрина. — Женщина…
— Телюк не очень молод, не сказать, чтоб красавец, к тому же, в отличие от своего товарища, примерный семьянин, — ответил председательствующий. — Женские симпатии маловероятны.
— Чем же он понравился княгине?
— Умен, образован, начитан. Владеет несколькими языками, в том числе таким редким, как прованский. Умеет быстро анализировать ситуацию и принимать верные решения. Несмотря на гуманитарное образование, великолепно разбирается в механике: может не только самостоятельно отремонтировать автомобиль, но и придумать довольно сложную машину. В Киевской Руси он строил камнеметы. К тому же Телюк обладает необычными способностями.
— Тоже ясновидящий?
— Не совсем… Может, к примеру, снимать боль наговорами и руками.
— Ну и что?
— Можно сделать операцию без наркоза. В двенадцатом веке обезболивающих препаратов нет. Телюк самостоятельно освоил приемы полевой хирургии, применял их на практике во время первой экспедиции. Главный врач нашей клиники, где Телюк по нашей просьбе проходил дополнительную стажировку, заявил, что Кузьма Иванович родился врачом, ему даже учиться не надо. Ноздрин также не прост. Например, ставит «блок», как называет это сам. Проще говоря, пущенная в него стрела или копье отскакивают, не достигнув цели, если Аким их видит. К тому же он кандидат исторических наук…
— Такие умные — и сбежали? — спросил сердитый штатский. — Логично было ждать.
— Исследователи не офицеры разведки, нашу школу не прошли. В процессе подготовки экспедиции их учили конной езде, фехтованию, стрельбе из лука и арбалета. Приемам конспирации и выхода из непредвиденных ситуаций не обучали. Предполагалось, во-первых, что реалии двенадцатого века они знают лучше кого бы то ни было; во-вторых, наши специалисты, освоившие науку выживания в условиях двадцатого и двадцать первого века, их ничему научить не могли. Следует учесть, что у Телюка и Ноздрина-Галицкого с прошлой экспедиции сформировалось неверное представления о правилах Службы. Проще говоря, они спасли себя сами. Мы просто не знали, где они, поэтому не могли вытащить, но они посчитали, что не слишком старались. Жена Телюка, женщина с тяжелым и вздорным характером, вообще публично обвинила Службу в проведении опытов над людьми…
— Если вмешается баба… — вздохнул генерал.
— Тем не менее, она согласилась на участие мужа в экспедиции, — сказал полковник Иванов. — При условии предоставлении ей права первой написать о результатах экспедиции.
— Она журналистка?
— Так точно!
— Тогда ясно! — вздохнул генерал. — Все они, бляди, такие…
— Виктор Петрович! — прервал его председательствующий. — Давайте к делу…
На большом экране, одна за другой, стали появляться фотографии исследователей: на конях, в одежде, с мечами и арбалетами в руках. Присутствующие некоторое время их молча рассматривали.
— Хорошее лицо у этого Телюка, — задумчиво сказал строгий штатский. — Внушает доверие. Видны ум и порода.
— Кузьма Иванович из крестьянской семьи, отец — колхозный механизатор, мать — фельдшер, — сказал полковник Иванов. — Всего в жизни он добился сам.
— Тем более! — сказал строгий штатский. — Человека с таким лицом приятно брать на службу…
— Мне больше Ноздрин нравится! — вмешался генерал. — Ишь, как меч держит! Ударит — и глазом не моргнет!
— Аким Сергеевич из старинного аристократического рода, — доложил полковник. — Все его предки по мужской линии были военными, почти все дослужились до высших чинов.
— То-то! — удовлетворенно сказал генерал.
— Напоминаю, что мы собрались здесь для уточнения деталей спасательной экспедиции, — сказал председательствующий. — Вернемся к делу.
— Давайте! — согласился генерал. — Мне было очень интересно видеть и слышать все здесь… — он кивнул сторону экрана. — Но я не представляю…
— Все просто, Виктор Петрович, — ответил председательствующий. — Нам нужен «шмель».
Глаза генерала стали большими.
— Опытная разработка! Всего два экземпляра! К тому же они не прошли полный цикл испытаний…
— Эта хорошая возможность их испытать. В реальных боевых условиях.
— Вы хорошо осведомлены, — буркнул генерал.
— Работа такая, — развел руками председательствующий.
— Но почему «шмель»?
— Маленький беспилотный самолет, созданный специально для выявления наземных целей, идеально подходит для первой фазы спасательной операции, — пояснил полковник Иванов. — «Шмель» не обратит на себя пристального внимания жителей двенадцатого века, его примут за птицу. В то же время мощные объективы воздушного разведчика зафиксируют любое передвижение небольших конных групп, цифровые видеокамеры запишут информацию. С помощью компьютера мы обработаем материалы; если среди конников есть Телюк или Ноздрин-Галицкий, мы их опознаем непременно.
— «Шмель» требует квалифицированного обслуживания и комплекса наземного оборудования, — сердито сказал генерал.
— Мы знаем.
— Собираетесь впихнуть все в пещеру?
— Нами куплена в окрестностях Аскалона земля с постройками, проще говоря, поместье, — сказал полковник Иванов. — Я говорил, что там сейчас дешево… В поместье размещена группа офицеров, тех, что переодеты сарацинами и знают восточные языки. Есть просторный дом, где можно разместить обслуживающий «шмель» персонал, есть сторожевая башня, удобная для установки антенн и направляющей для запуска. Дизель-генератор и необходимое количество топлива уже завезены. Ранее поместье принадлежало барону-христианину, крестьяне тоже были христианами, после сдачи Аскалона все уехали или сбежали. Землю потому и продали дешево — обрабатывать некому. Но нас это как раз устраивает.
— Подготовились… — вздохнул генерал. — А если «шмель» собьют или незапланированная посадка? Как я его достану?
— Стрелой «шмель» не сбить. Что до посадки… Технически самолет получился очень надежным. Это показали испытания.
— Все знаете, — проворчал генерал.
— У меня есть разрешение главы государства задействовать для спасения наших людей все средства, — сказал председательствующий.
— Знаю, Александр Николаевич! — вздохнул генерал. — Но если б ты знал, как сердце болит за машины!
— А у меня — за них! — кивнул председательствующий на экран. — Наши люди, теплые, живые… В горах мы своих не бросали. Помнишь?
— В Афгане ты всегда мог вырвать лишнюю «вертушку»! — буркнул генерал.
— Но никогда не забывал отметить в рапорте героические действия наших ВВС, — отпарировал председательствующий и выразительно посмотрел на ряд орденских планок на груди генерала.
— Мертвого уговоришь! — махнул тот рукой.
— Что мы будем делать, когда обнаружим исследователей? — спросил строгий штатский.
— Видите ли, Семен Прокофьевич! — вздохнул председательствующий. — Сейчас этот вопрос на повестке дня даже не стоит. Дай Бог обнаружить…

7

Деревенский бальи был не стар: густые черные волосы, чуть тронутые сединой, полное круглое лицо и живые глаза, темные, как спелые плоды масличного дерева. Он почтительно поклонился Роджеру и встал у дверей, хитровато поглядывая на рыцаря. «Грек! — поморщился Роджер. — Что ему надо?»
— Доволен ли господин тем, как его встретили в селении? — подобострастно спросил бальи. — Хороша ли пища, которую вам подавали, почтительны ли хозяева жилищ, где встали твои воины? Что господин пожелает еще?
— Всем доволен! — отрывисто бросил Роджер. — И щедро заплачу.
Он сунул руку в кошель на поясе, но бальи упредил:
— Не надо денег, господин!
— Грек отказывается от денег? — сощурился Роджер. — Может ли такое быть?
— Я хотел бы поговорить с тобой, господин. Если позволишь.
Роджер оглянулся на стол, где они завтракали с Козмой и Иоакимом, молча указал свободное место на лавке. Бальи, не дожидаясь вторичного приглашения, сел; Роджер устроился напротив.
— Говори! — приказал хмуро.
— Вы когда уходите из селения? — спросил бальи.
— Скоро. Сразу после завтрака.
— Могу просить тебя задержаться?
— Зачем?
— Видишь ли, господин, — начал бальи, хитровато поглядывая на собеседника. — После битвы у Тивериадского озера к нам в селение стали приходить воины из разбитой армии короля. Кто раненый, кто нет… Так случилось, что наше селение недалеко от озера, и мы принимали всех. Христианин должен помогать ближнему, — бальи закатил очи горе, но по его плутовской роже было видно, что благочестие греку знакомо лишь на словах.
— Не видел я воинов в селении… — удивился Роджер.
— Они спрятались в масличной роще — испугались твоих сарацин, — пояснил бальи. — Приняли вас за отряд Саладина.
— Храбрые рыцари… Сколько их?
— Три десятка.
— Тридцать убежали от моих семерых?
— Издалека им было трудно разобрать, сколько с тобой воинов. К тому же у них мало оружия, а кольчуг и копий нет вовсе.
— Бросили, чтобы легче бежать! — хмыкнул Роджер.
— Никому не хочется в плен к сарацинам, — вступился бальи. — Ты знаешь, господин, как немилостивы они к христианам.
— Знаю! — нахмурился рыцарь. — Чего же ты хочешь?
— Уведи чужаков с собой!
Роджер изумленно уставился на грека. Тот поежился, но взгляд выдержал.
— Мы приняли этих людей, кормили и одевали, — стал торопливо объяснять бальи. — Денег с них не брали, да и не было у них денег. Мы исполнили свой христианский долг. Мы надеялись, что, окрепнув, они уйдут. Но им некуда идти.
— Разве вам не нужны мужчины?
— У нас достаточно мужчин! Это мирное селение, господин. Мы платили барону подать, и он защищал нас. Если кто из наших юношей хотел стать воином, он шел к барону и сюда уже не возвращался. Здесь есть кому работать в поле и выполнять другую тяжелую работу. А вот женщин мало…
— Понятно! — улыбнулся Роджер краем губ. — Сразиться с сарацинами храбрости не достает, а вот пригрозить мечом или ножом несговорчивому мужу…
— Дошло до дочерей, — тихо сказал бальи. — А мы, греки, ценим непорочность дев.
— Прогоните их!
— Мои поселяне не воины, я говорил тебе. Чужаки только насмехаются над ними. Они не работают, потому что считают, что воину это зазорно, пьют, едят на дармовщину, а теперь добрались до наших женщин. Скоро мои люди не выдержат, и все кончится большой кровью. Я не хочу, чтобы в моем селении христиане убивали христиан.
— Ты считаешь, что чужаки пойдут со мной?
— Ты рыцарь, а рыцарей они чтят. Они не боятся поселян и деревенского бальи, но перед своими вождями трепещут — я слышал это от них много раз. К тому же, — прищурился грек, — у тебя есть для них одежда, оружие и кони. Они будут рады надеть доспехи и обрести господина.
— Сочувствую тебе, но… — начал Роджер.
— Не торопись, господин! — упредил его грек. — Вот! — он снял с пояса большой кожаный кошель и разом высыпал его содержимое на стол. В кучке потемневшего серебра кое-где тускло поблескивали желтые монеты. — Это на жалованье и оружие твоим воинам.
— Не бедно живете! — удивился рыцарь.
— Мы отдавали барону половину урожая, — сказал грек. — Но барон со всей челядью сложил голову под Тивериадой, отдавать стало некому. Мы отвезли урожай на рынки Сирии и выгодно продали. У нас теперь нет хозяина.
— Сарацины придут.
— Им мы скажем, что барон забрал подать и уплыл за море, — хитровато сощурился грек. — Они не смогут это проверить, да и не станут. Они будут рады, что им досталось такое богатое селение. Мы поладим. Бери деньги, господин! Не отвечай сейчас! — заторопился бальи, видя, что Роджер нахмурился. — Скажешь потом.
С этими словами грек торопливо выбежал за дверь. Иоаким протянул руку, взял из кучки на столе горсть монет и, не спеша, рассмотрел.
— Серебряные милиарисии, равные римскому денарию, серебряные куфические дирхамы, у нас известные как куны, — стал перечислять он по-русски, — золотые византины, или безанты, как их здесь называют. Проще говоря, солиды. Твердая валюта всей Европы на тысячу лет. Солиды в будущем станут образцом для европейских золотых монет, того же венгерского дуката. Правда, венгры один грамм золота на своем дукате замотают. Хорошая коллекция…
— Положи обратно! — сказал Роджер, настороженно прислушавшись. — Мы не возьмем эти деньги.
Иоаким высыпал монеты обратно в кучку и даже встряхнул ладонями, показывая, что ни одна не прилипла.
— Почему ты не хочешь взять воинов? — спросил Козма у рыцаря.
— Это не воины. Сброд. Они бежали с поля боя, бросив оружие!
— Разве только они? Куда делись те, кто не погиб или не попал в плен?
Роджер засопел.
— Ты непочтителен, чужеземец, — сказал он после недолгого молчания. — И не сведущ в воинском деле. Эти люди долгое время отъедались здесь, пили вино, приставали к женщинам, вместо того, чтобы пробиваться к своим… Они перестали быть воинами! Судя по рассказу бальи, это пехотинцы. Пехота подвела нас под Тивериадой, отказавшись поначалу идти в бой. На этих трусов нельзя положиться.
— Думаю, что ты не прав, — строптиво возразил Козма. — Люди просто потерялись. На поле боя у них были вожди, которые говорили, что надо делать, куда идти и с кем сражаться. Они привыкли подчиняться, но их господ убили. Воины растерялись. Нового вожака не обрели.
— Почему так думаешь?
— Если б у них был вожак, они перерезали б нас этой ночью, взяв богатую добычу. А бальи, вместо того, чтобы жаловаться, привел бы свою дочь к главарю. И долго кланялся, чтобы тот оказал милость…
Роджер засопел еще громче.
— Эти люди утратили свои навыки, — сказал он сердито. — Они не упражнялись с оружием, не ходили строем и не стреляли из лука. Но я не хочу их брать даже не поэтому. Десять воинов — это малый отряд, которому легко проскользнуть мимо дозоров. Полусотня сразу привлечет внимание.
— То-то мы продвигаемся тихо! — всплеснул руками Козма. — Подумаешь, зарезали сначала семерых, а потом еще пятьдесят! Никто нас не видел и не слышал…
— Ты дерзок! — усмехнулся Роджер, — Но многого не понимаешь. Зачем, по-твоему, мы полдня хоронили сарацин у башни?
— Сеиф сказал, чтоб соблюсти обычай. Я заметил, ему нравится хоронить.
— Сеиф сказал тебе правду, и ты верно заметил. Мои туркополы — магометане, но правила своей веры они вспоминают, когда им выгодно. Коран предписывает сарацину молиться пять раз в день. Туркополы часто молятся?
— Не замечал, — признался Козма.
— Когда мы приедем в замок, они будут молиться пять раз. Потому что это будет развлечение и отдых. В дороге Коран разрешает не соблюдать правила, чем они и пользуются. Магометанину нельзя пить вино и сикер, но они пьют. Ночью или под крышей, поскольку уверены, что так Аллах их не видит. Они не раз бросали убитых врагов на поле боя, когда захоронение не диктовалось необходимостью. Два дня назад они хоронили убитых, потому что надо было скрыть следы битвы.
— Но ты был недоволен!
— Тем, что они делают медленно. Их больше интересовала добыча.
— Могу я спросить, рыцарь? — сказал Козма, нарочно или случайно повторяя интонацию ушедшего бальи.
— Говори!
— Зачем ты нанял нас в Иерусалиме? Твои воины отважны и опытны, ты уверен в их преданности и послушании. Зачем тебе понадобились два чужеземца? Плохо знающие Палестину, не слишком хорошо владеющие оружием, да еще пристающие к тебе с вопросами, вместо того, чтобы безропотно выполнять твои приказы?
Роджер вспыхнул:
— Ты дерзок, раб!
Иоаким вскочил, с грохотом опрокинув скамью.
— Я вобью тебе в глотку эти слова! — закричал он, выхватывая меч. — Ты хоть знаешь, феодал, с кем говоришь?! Мой друг два года назад спас от нашествия язычников страну, большая, чем твоя Палестина! Не знаю, сколько поколений предков ты считаешь за собой, но он ведет род от человека, который жил восемьсот лет назад! Таким не могут похвастаться даже ваши короли, два века назад ходившие в полотне и жившие в сараях! Здесь он дважды выручил нас: сначала предложив ночную вылазку, затем убив лучника, готовившегося застрелить тебя! Он вылечил Ги… Он мне ближе, чем брат! Ты смеешь называть его рабом?
Роджер тоже выхватил меч. Противников разделял стол, за которым как ни в чем ни бывало продолжал сидеть Козма, а они, сверля друг друга бешенными взорами, не решались сделать первый выпад.
— Вы еще перережьте друг друга, горячие наши! — спокойно сказал Козма. — То-то сарацинам радость! — и вдруг гаркнул: — Мечи — в ножны!
— Пусть извинится! — хмуро сказал Иоаким, опуская клинок. — Иначе уедет без нас!
Козма вопросительно посмотрел на рыцаря. Тот мгновение колебался, затем одним движением бросил меч в ножны. Нехотя склонил голову:
— Прости, рыцарь!
— Извинения приняты, — спокойно сказал Козма. — Барон погорячился, — пояснил он Иоакиму. — Он знал, что мы были в плену, но забыл, что это обычное дело в Леванте. Здешним рыцарям случалось бывать в плену не по разу, даже сам король сейчас томится у сарацин. Ведь так?
Роджер шумно засопел.
— Садись, рыцарь! — сказал Козма, указывая на скамью рядом с собой. — Разговор есть.
Роджер поколебался мгновение, но затем все же присел, пристроив меч между колен. Иоаким поднял с пола перевернутую скамью и примостился напротив.
— Давайте установим статус-кво, — предложил Козма. — Чтобы впредь без поножовщины. Ты нанял нас, — повернулся он к Роджеру, — но мы согласились не из-за денег. Нам нужно выбраться из Палестины. В компании с опытным рыцарем, казалось, будет легче. Мы не ожидали, что идти придется по трупам, буквально прогрызая себе дорогу.
— Я тоже этого не ждал, — хмуро ответил Роджер. — Если б ты не выстрелил тогда на дороге…
— Признаю свою вину и приношу извинения, — приложил руку к груди Козма. — Но теперь уж не поправить. К тому же есть большие сомнения, что без того выстрела нас оставили б в покое… Лучше о другом. Раз приходится сражаться плечом к плечу, мы, считаю, должны быть товарищами, а не слугами. Так легче сражаться и больше шансов выжить.
Роджер подумал и согласно кивнул.
— Так зачем ты нанял нас, рыцарь? Ведь неподалеку от Иерусалима тебя ждал Сеиф?
— К месту встречи надо было доехать. Двое всадников — легкая добыча для разбойников, четверо рыцарей — серьезная сила.
— Только из-за этого?
Роджер опустил глаза.
— Я говорил тебе о преданности туркополов, — нехотя сказал он. — Это правда. Но времена изменились. Королевства франков не стало, исчезли и его законы, а также кутюмы — древние обычаи. Сеиф не станет нарушать клятвы, данной на Коране, но у него мог возникнуть соблазн освободиться от нее. На скользкой горной дороге конь сеньора может поскользнуться и упасть в пропасть вместе с всадником. Или на спящих под скалой христиан скатится камень… Мысль такая могла придти в голову туркополу, когда с ним и его всадниками будет лишь сеньор с оруженосцем. Четверо вооруженных христиан отбивают охоту так думать. После битвы с отрядом Селима я убедился в своей правоте: Сеиф не слишком спешил нам на помощь. Прежде так не было.
— Почему ты сразу не привел христиан с собой?
— Некого было…
Роджер поднял взор, и Козма невольно поежился, увидев глубокую тоску в повлажневших глазах рыцаря.
— Все мои люди погибли под Тивериадой, — медленно сказал Роджер. — Понимаешь, чужеземец, все! Ги и туркополы уцелели, потому что остались охранять замок. Сейчас там всего три воина. Чтобы взять замок приступом, сегодня не нужно его осаждать. Достаточно приставить лестницы к стенам… Полгода назад я повел в бой пятьдесят конных рыцарей и две сотни пеших воинов, а сейчас считаю своих людей по одному. Я не мог взять Сеифа в Иерусалим, потому что его хорошо знают сарацины. Кроме того… Мне нужен был там христианин…
— Мы назвали тебе свои имена, — сказал Козма. — Они настоящие. Но ты ведь не д'Оберон?
— Как ты догадался?
— Ты не похож на человека, который сдает сарацинам замок без боя.
— Это так, — согласился рыцарь. — Но меня и в самом деле зовут Роджер. Это настоящее имя, данное мне при крещении.
— А где настоящий д'Оберон?
— Его нет.
— Уехал? И отдал тебе фирман добровольно?
— В замке д'Оберона, когда к нему приступили сарацины, было двое моих братьев, — ответил Роджер после раздумья. — Они были против сдачи и горячо уговаривали воинов стоять на стенах до последнего. Тогда д`Оберон велел связать их, а после передал сарацинам. И те отрезали рыцарям головы. Медленно, ножом, чтобы все видели и ужаснулись…
— Дальше! — сдавленно попросил Козма.
— Я перехватил д`Оберона на пути в Акру. Его люди не стали сражаться — они поняли, что доблесть в Леванте больше не в чести. Барон требовал суда ассизы, но я говорил тебе, чужеземец, что если нет королевства, то нет и законов. Тогда он стал настаивать на божьем суде, предлагал мне сразиться, рассчитывая на свою молодость и силу. Я ответил, что нельзя давать меч в руки Иуде, против этого вопиет все Святое Писание. Туркополы связали его и повесили на придорожном дереве. А я забрал фирман… Что еще ты хочешь знать, чужеземец?
— Мы возьмем воинов?
— Почему ты так настойчив?
— Мне будет спокойнее, когда за спиной будет не семь, а сорок всадников.
— Кони, оружие и одежда принадлежат Сеифу и его людям. Я не могу отобрать то, что сам отдал — это против чести. Снаряжение можно выкупить у туркополов, но этих денег, — Роджер коснулся кучки монет, — слишком мало. У меня же осталось пять безантов.
Козма молча достал из-за пояса кожаный кошель и высыпал на стол горсть серебра и золота. Роджер изумленно посмотрел на него.
— Были у Селима, с которым ты так вежливо говорил на дороге, — пояснил Козма. — Мой друг посчитал, что добыча принадлежит тому, кто убил врага.
— Вот еще! — Иоаким достал свой кошель и выложил на стол золотой и серебряный браслеты и несколько золотых монет. — Это было у сотника, которого уложили под башней. Я посчитал, что ты был слишком щедр по отношению к туркополам… Прости, если ошибся.
— Сеиф может посчитать, что и этого мало, — хрипло сказал Роджер.
— Думаю, он согласится, — сказал Козма, вставая. — Трудно отказаться от денег, когда они лежат на столе. Я поговорю с ним сам…

* * *

Стрела свистнула и вонзилась в склон в шаге от пшеничного снопа, привязанного к вбитому в землю колу. Лучник, молодой франк в драной одежде, смущенно потупился.
— Проклятый сарацинский лук!
— Это хороший турецкий лук! — возразил Роджер, забирая у него оружие. — Снаружи он проклеен сухожилиями, изнутри — рогом. Поэтому стрела из него летит дальше, чем из тисового и бьет сильней. Нужно только приловчиться. Смотри!
Он наложил пятку стрелы на тетиву, быстро натянул ее. Отпустил. Тяжелый трехгранный наконечник попал в центр мишени, расщепив кол так, что оперение стрелы скрылось в соломе.
— Срацины для меткости привязывают на руку сипер, — Роджер показал на роговую пластинку на своем запястье. — Стрелу кладешь в желобок на сипере, остальное — просто!
— Можно мне?
Роджер удивленно посмотрел на Козму, но отдал ему лук. Затем снял сипер и помог привязать его к левому запястью лекаря. Кузьма натянул лук, приложился… Стрела медленно понеслась к мишени и задела край снопа.
— Прицел верный, но тетиву натянул слабо, — пояснил Роджер. — Так даже кольчугу не пробьешь, не говоря о панцире.
— Тетива тугая, — пожаловался Козма. — Из пальцев выскальзывает.
— Неправильно берешь. Надо большим пальцем и прижимать его этими двумя, — Роджер поднял средний и указательный. — Сарацины, чтобы тетива не выскальзывала, даже надевают на палец кольцо из рога. Покажи! — сказал Роджер Сеифу.
Туркопол подошел и продемонстрировал большой палец с широким роговым кольцом. Внутренняя сторона кольца была сделана в виде выступающего широкого шипа.
— Разве можно с шипом стрелять быстро? — усомнился франк в драной одежде.
Роджер хмыкнул и что-то быстро сказал Сеифу по-тюркски. Тот улыбнулся и вытащил из-за пояса пучок стрел. Взмахом руки воткнул их в землю перед собой, снял с плеча лук… Стрелы одна за другой мелькали в воздухе; одна не успевала вонзиться в центр снопа, как следующая уже летела следом. Расщепленный во многих местах, кол не выдержал и покосился; последние стрелы пронзали солому, уже лежащую на земле.
— Адово семя! — восхищенно воскликнул франк.
— Под Тивериадой так перестреляли половину нашего войска. Вы сами были там и видели. Слушать меня! — крикнул Роджер толпе оборванцев толпившихся возле него. — Всем взять луки и по очереди стрелять в снопы! — он указал на ряд мишеней на склоне холма. — Пока из пальцев кровь не пойдет! Тот, кто попадет в сноп десять раз подряд, получает коня, одежду и оружие. Кто не научится попадать в сноп за пятьдесят шагов, останется здесь. Все поняли?
— Я бы лучше копьем! — робко попросил высокий франк в драной одежде. — Я у рыцаря копейщиком был.
Роджер покосился на него.
— Как зовут?
— Гуго
— Откуда ты?
— Из Аквитании.
— Давно в Палестине?
— Весной пришел. А через три месяца — битва…
— Понятно. Запомни, Гуго: воин, который не умеет стрелять из лука или арбалета, в Палестине не нужен. Рыцарь может позволить себе сражаться копьем или мечом, но за его плечом должен стоять лучник. Мы забыли об этом под Тивериадой. А сарацины готовились. На каждого лучника у них было по четыре сотни стрел, их подвозили к ним на верблюдах. От их стрел солнца не было видно.
— Можно мне арбалет? — попросил Гуго.
Роджер замешкался.
— Я видел среди добычи пару, — подсказал Козма.
— Дай ему! — согласился рыцарь. — И присмотри! Но правило тоже — десять стрел подряд!..
Гуго оказался сметливым парнем. Скоро Козма понял, почему прежний господин определил аквитанца в копейщики. Руки у этого нескладного виллана достигали колен, но оказались необычайно сильными: взведя тетиву арбалета несколько раз крюком, Гуго отложил его в сторону и стал натягивать ее руками, упирая приклад в живот.
— Это уже не арбалет, а гастрафет какой-то получается! — хмыкнул Козма, но готовить оружие по-новому не запретил.
В широких ладонях Гуго арбалет казался легким, когда аквитанец вжимал его в плечо, то «гастрафет» не шевелился, словно составляя одно целое с телом воина. Правила стрельбы Гуго освоил быстро. Точно уяснив, как и куда целился, он наконец положил десять стрел в сноп одну за другой.
— Выбирай себе одежду и коня! — сказал Козма радостно улыбающемуся аквитанцу. — Заслужил.
Гуго умчался наверх, где лежали тюки с одеждой и паслись спутанные кони, и скоро вернулся верхом — весь в сиянии сарацинского боевого наряда.
— Хороший костюмчик! — одобрил Козма и спросил удивленно: — Меч почему не взял?
— Не умею я с ним, — пожал плечами Гуго. — Хватит ножа. Ну и копье с арбалетом…
— Как знаешь, — пожал плечами Козма. — Садись рядом!
Гуго привязал коня к дереву, и они вдвоем некоторое время смотрели, как оборванная ватага франков пытается выполнить задание Роджера. Получалось у них плохо. К полудню только полдесятка лучников переоделись подобно Гуго. Тем временем под присмотром бальи-грека несколько мужчин принесли еду; воины отложили оружие и уселись на жухлой декабрьской траве обедать. Иоаким, присматривавший за лучниками во время стрельбы, присоединился к Козме. Гуго смутился и вознамерился уйти, но Козма велел ему остаться.
— Оруженосцем обзавелся? — спросил Иоаким по-русски, с любопытством рассматривая Гуго.
— Хороший паренек, — ответил Козма, разламывая на куски плоский хлеб. — Смышленый.
— Чуток симпатичней обезьяны будет, — заключил Иоаким, вытаскивая пробку из бурдюка.
— Я же не в зятья беру! — возразил Козма.
Гуго благоговейно принял из рук Козмы глиняную кружку с вином, осушил ее духом. Затем налег на вяленое мясо и сыр, жадно заедая все это свежим хлебом.
— Давно не ел? — с жалостью спросил Козма по-провански.
— Угу, — промычал Гуго с полным ртом.
— Оставь парня! — велел Иоаким. — По нему видно, что грек их не баловал. Рожа плутовская! Мы, христиане, должны помогать ближнему… — передразнил он бальи. — А сам, небось, давал только хлеб да воду. Или сыр какой-нибудь окаменевший. Через день.
— На женщин у них сил хватало! — хмыкнул Козма.
— Основной инстинкт! — развел руками Иоаким. — Еще неизвестно, кто за кем бегал. Может, какая-нибудь гречаночка, которую муж давно не баловал ласками, приглядела себе паренька, вроде этого, — он кивнул на Гуго, — подкормила его потихоньку, ну и… Дело молодое.
— Кто б рассказывал! — ухмыльнулся Козма.
Гуго тем временем уничтожил все, что перед ним лежало, запил все это полной кружкой вина и сел, преданно глядя на Козму и его друга.
— Каким ветром тебя занесло в Палестину? — спросил его Иоаким на лингва-франка.
— Кюре сказал: здесь хорошо, сытно, защищая Святую Землю, можно грехи искупить. Как свои, так и родных.
— Много грехов накопили?
Гуго смутился.
— Мать родила меня без мужа. Потом она вышла замуж, но меня все равно дразнили ублюдком. Кюре причастие давал самому последнему, отчим бил…
— От такой жизни сбежишь! — согласился Иоаким. — Как насчет сытости?
— О! — заулыбался Гуго. — Барон кормил хорошо: давал мясо каждый день, хлеба — сколько съешь! Одежду выдали новую, крепкие сапоги, оружие. Хорошо было!
— Легко сделать человека счастливым, когда ему мало надо! — вздохнул Иоаким. — Это не нам, позаброшенным…
— Думаешь, нас ищут? — спросил Козма по-русски.
— Наверняка.
— Уверен?
— Маргарита позаботится… Вспомни прошлый раз. Она кого хошь достанет и построит.
— Опять нас угораздило вляпаться!
— Планида такая! — заключил Иоаким, закидывая руки на затылок и поудобнее устраиваясь на траве. — Зато интересно.
— Тебе нравится?
— Не скучно. Будь моя воля, каждого нашего специалиста по средневековью посылал бы на стажировку. Чтоб камушки потаскал под присмотром сарацина, хлебушек черствый пожевал… Потом на коне зад сбил, не мылся неделями, спал на голой земле не раздеваясь, да еще кровушки человечьей понюхал. Чтоб знал, что студентам рассказывать! Теоретики…
— Наши знают, что мы живы?
— Там же Дуня…
— Ты ей по сотовому звонил?
— Ей не нужно, — хмыкнул Иоаким. — Вспомни, как она меня по роже хлещет. Ведьма! Что не предпринимал, чтоб не догадалась! Душ приму, щеткой с одежды волосы посторонние стряхну, прихожу весь чистенький — ни помады, ни духов на теле. А она с порога — по физиономии! За что? Ты, говорит, был с блондинкой: высокой, пухленькой, родинка у нее на левой ягодице… Черт бы вас побрал, колдунов! Как перед телекамерой…
— А не бегать по бабам пробовал?
— Даже обет давал… Но Дуня беременная, лицо пятнах и живот до колен… Я ее, конечно, люблю… Но тут компашка на работе, эта блондинка задком покрутила… Я живой…
— Ульянка маленькая…
— Говорил: не буди отцовство! До сих пор привыкнуть не могу… Крохотное, розовое, орет… Меня к ней не допускают. Маман растопырилась над колыбелью, так что непонятно, кто на самом деле родил: она или Дуня. Дождалась внучки! Папаша рядом. Он даже пить бросил: мать сказала, что не допустит к Ульянке нетрезвого! Я там — третий сбоку. Выжили папочку!
— Ты и рад!
— Брось, Кузя! — сердито сказал Иоаким, поднимаясь. — Все будет путем. Доберемся до замка Роджера, потом до порта. Расспросим моряков, где такой маяк имеется, заплатим — нас и довезут к пещерке. Ничего страшного! Зато дома такого не будет! — он повел рукой, показывая на воинов, разбиравших после обеды луки. — Это тебе не турниры с ряжеными рыцарями! Видел! Хлещут друг дружку тупыми мечами с усердием зависящим от количества выпитого пива! Здесь настоящее! И луки, и стрелы, и кровь, и смерть… Ни за какие деньги не купишь. Лови момент!
— Легко тебе жить! — вздохнул Козма, вставая…
После обеда Роджер, расспросив первую пятерку самых метких стрелков, назначил четверых из них десятниками и поручил им следить за исполнением правил стрельбы. То ли это, то ли еда с вином помогли, но спустя недолгое время еще с десяток воинов всадили свои стрелы в снопы без промаха. У остальных не ладилось. Вздохнув, Роджер велел считать пять попаданий из десяти. С этим справились почти все. Только двое безнадежно продолжали пускать стрелы мимо. По всему было видно, что одежда и кони им не светят. Закончившие испытание воины, переодевшись, восседали на траве и скалили зубы, посмеиваясь над товарищами. Мучения неудачников прекратил Роджер, велев им сдать луки. Вмешался Иоаким. Подойдя к одному из мазил, высокому и широкоплечему, он велел ему раскинуть руки в стороны, приложил свои, измеряя длину, затем спросил неудачника как его звать. Тот радостно ответил:
— Бруно!
— Беру себе! — сказал Иоаким Роджеру. — Парень умеет и копьем, и кистенем. Сгодится!
Роджер только плечами пожал.
Последний неудачник, юный, красивый, со жгуче-черными длинными волосами и большими карими глазами затравленно смотрел на товарищей и рыцарей.
— Он остается здесь? — спросил внимательно следивший за испытанием грек-бальи и кровожадно облизал губы.
— Этот охмурил твою дочку? — с любопытством спросил Иоаким.
Бальи не ответил, но по его лицу было видно, что Иоаким угадал.
— Господин! — упал на колени перед Роджером не прошедший испытания стрелок. — У нас с ней любовь. Я просил его, — он указал на бальи, — отдать Марию за меня, но он не хочет!
— Нашелся жених! — хмыкнул грек.
— Он молод, красив, здоров, — сказал Роджер. — Чем плох?
— Нищий! Даже одежды хорошей нет! К венцу не в чем идти!
— А если я дам ему коня и одежду? — спросил Роджер.
Бальи задумался. Было видно, что он колеблется.
— Это подарок жениху от меня!
Иоаким поднял рукав и снял с запястья золотой браслет.
Бальи согласно кивнул.
Брюнет кинулся целовать руки Роджеру и Иоакиму. Затем побежал наверх за конем и одеждой.
— Щедрая у тебя душа! — сказал Козма Иоакиму.
— Жаль стало парня, — ответил он. — Отодрали бы его здесь, как сидорову козу. За любовь бить нельзя! Пойдем!
Новообретенные оруженосцы, Гуго и Бруно, послушно двинулись следом за друзьями. У порога небольшого домика, сложенного из грубо отесанных каменных блоков, Козма с Иоакимом оставили их держать лошадей, а сами вошли внутрь.
…Ги спал, вытянувшись на застеленном домашним покрывалом ложе. Козма омыл руки в чаше, поднесенной Стеллой (в селении она вновь переоделась в женское платье), вытер их тряпицей, подошел и потрогал лоб юноши. От прикосновения холодной ладони, Ги пробудился и попытался сесть. Козма легко придавил его обратно к постели.
— Жар есть, но небольшой, — удовлетворенно сказал Козма. — Сейчас посмотрим руку.
Он размотал повязку на культе, осмотрел рану. Удовлетворенно кивнул. Стелла поднесла ему другую чашу, с уксусом, Козма смочил в нем тряпицу и обтер обрубок. Затем забинтовал его снова.
— Он сегодня оправлялся? — спросил Стеллу.
Та кивнула.
— А где горшок?
— Вынесла.
— Зря. Как там было? Не жидко?
— Как обычно.
— Пахло как?
— Тоже как обычно.
— Это хорошо, — довольно заключил Козма и подмигнул Ги: — Через неделю-другую заживет совсем, будешь здоров!
Ги не ответил. Закрыл глаза.
— Что это он? — спросил Иоаким у Стеллы.
— Переживает, что без руки остался.
— Пусть скажет спасибо, что жив, — хмыкнул Козма. — Лечишь их, понимаешь, стараешься, а они…
— Зачем жить такому? — дрогнувшим голосом отозвался Ги.
— Очень даже есть зачем, — наставительно сказал Козма. — Правая рука у тебя осталась, можно писать, креститься, можно чару поднять и женщину приласкать, — он подмигнул Стелле, та покраснела и отвернулась. — Что еще человеку для счастья надо?
— Я воин!
— В земле англов был один флотоводец по имени Нельсон, — сказал Козма. — В морском сражении он потерял руку и глаз. Но продолжал водить корабли. Однажды он направил свои суда против врага, у которого кораблей было много больше. Нельсон выиграл это сражение, хотя в битве погиб. Англы поставили в память о нем большую колонну посреди площади, он самый знаменитый флотоводец этой земли. А ведь тоже мог сказать, что жить ему незачем… Голова воину дана не только для того, чтобы шлем носить. Орудовать мечом да копьем могут многие, а вот думать… У тебя, Ги, сейчас есть такая возможность!
Козма встал и пошел к выходу. Иоаким и Стелла направились следом.
— Правда, что господин оставляет нас здесь? — спросила Стелла, заглядывая Козме в глаза.
— Куда ж его везти такого! — ответил вместо него Иоаким, указывая на дом.
— Вдруг сарацины?
— Сарацинам не нужен раб без руки, — пожал плечами Козма. — Не тронут. Ги поправится и догонит нас.
— А я? — сердито сказала Стелла.
— Кто знает, что ты убивала сарацин? Обычная девушка в селении. Вокруг такие же греки.
— Я лонгобардка по отцу и армянка по матери! Я хочу с вами!
— Нехорошо девушке с мужчинами, — терпеливо стал объяснять Козма. — Нас теперь много, люд пришлый, от послушания отвык, всякое может выйти. Здесь они себя показали дурно… Да и за Ги следует присмотреть.
— Есть кому за ним смотреть! — крикнула Стелла и, всхлипнув, убежала в дом.
— Это ты уговорил Роджера оставить ее здесь? — спросил Иоаким, когда они садились в седло.
— Так лучше, — хмуро ответил Козма.
— Кто знает наперед, как лучше, — сказал Иоаким. — Не останется здесь Стелла. Или плохо знаю женщин!
Он тронул бока коня каблуками и поскакал по узкой улице, с гиканьем махая плетью над головой.

8

Дервиш в грязной рубахе до колен ковылял к воротам Аскалона, тяжело опираясь на толстую папку. Нечесаные космы седых волос торчали из-под тряпки, отдаленно напоминающей чалму; свисающим концом ее старик время от времени вытирал лицо, размазывая по нему грязь и пыль.
— Что-то зачастил, — лениво сказал один из стражников, скуки ради наблюдая за вихляющей походкой дервиша. — Два дня тому его видел. Повадился…
— Где ж ему за городом прокормиться? — набожно ответил напарник. — Селяне разбежались или попрятались, другие в город перебрались. Здесь спокойней и сытнее. Путь проходит, божий человек.
— Пусть! — согласился первый стражник и оскалил зубы: — С нас не убудет!
Дервиш словно услыхал разговор. Проходя мимо, тряхнул посохом, с навешенными на него колокольчиками и несколько раз повернулся волчком.
— Алла акбар! — выкрикнул хрипло.
— Алла акбар! — послушно отозвались стражники.
— Аллах видит верных и неверных… — забормотал старик. — Магомет избрал Юсуфа Несравненного мечом своим… Трепещите неверные, пришел вас час!.. Изгонят вас в ад, и ангел с огненным мечом станет на страже… Тех, кто помогает неверным… Тех, кто пьет вино и ест мясо нечестивых животных… Кто блудодействует с чужими женами и дочерями, а также кладет в ложе свое мужчин…
Дервиш удалялся, бормоча и отплевываясь, стражники долго смотрели ему вслед.
— Слышал, что он сказал? — сказал благочестивый стражник. — А мы вчера вино пили! Потом к женщинам пошли…
— Ну и что? — хмыкнул первый.
— Дервиш сказал: ад ждет и ангел — с огненным мечом!
— Что еще он может сказать? Слаб на голову…
— Нельзя так говорить! — возмутился благочестивый. — Мы и без того грешники, а ты…
— Грехи свои мы искупили, участвуя в джихаде. Мулла говорил перед битвой, что коли погибнем, так попадем сразу в рай, коли кровь прольем, грехи до конца дней своих искупим.
— Мы не пролили своей крови!
— Но были готовы!
— Считаешь, этого достаточно?
— Аллах уберег нас от меча и стрелы по милости своей. Разве мы виноваты в том?
Благочестивый стражник не нашелся, что ответить и задумался надолго. А дервиш тем временем вышел на базарную площадь и подошел к духану — единственному, который пока открыл свои двери в покинутом христианами и разграбленном ими же Аскалоне.
В духане было многолюдно. С десяток мамлюков, рассевшись на подушках, шумно пировали. Раскрасневшиеся лица и громкий смех красноречиво свидетельствовали о нарушении воинами заветов пророка Магомета. Дервиш остановился у входа и призывно звякнул своими колокольчиками.
— Заходи, старик! — воскликнул немолодой воин с красным, обветренным лицом, сидевший на почетном месте. — Поешь с нами!
Дервиш не тронулся с места. Воин нахмурился.
— Прости его Абдулла! — подскочил юркий духанщик. — Святой человек, как он может зайти? — духанщик выразительно посмотрел на кувшин с вином, стоявший перед мамлюком.
Абдулла пожал плечами.
— Тогда вынеси ему что-нибудь!
Духанщик бросил на глиняное блюдо пару лепешек и кусок вареной баранины, вынес старику. Тот сел прямо на землю у входа в духан, прислонил к плечу посох и принялся за еду.
— Помолись за нас, дервиш! — пьяно крикнул один из мамлюков. — Чтобы не задели нас стрелы и копья нечестивых, избежали мы их клинков, а пуще всего миновал нас гнев господина нашего, Салах-ад-Дина, Несравненного Повелителя!
Старик не ответил. Продолжая есть, указал пальцем в небо.
— Что это он? — полюбопытствовал Абдулла.
— Говорит, что бояться надо только Аллаха, — пояснил духанщик.
— Все его боимся! — обиделся пьяный мамлюк. — Пусть он помолится, чтоб Аллах не гневался.
— Ты хочешь, Али, купить милость Аллаха за лепешку и кусок баранины? — засмеялся Абдулла.
— Я могу заплатить! — насупился Али и полез в кошель за поясом.
— Дервиш не берет денег, — сказал духанщик. — Ему пробовали давать, но он бросает серебро на дорогу. Святой человек…
— Что ж ему дать?
— Подари свои сапоги! — засмеялся Абдулла. — Видишь, босой?
— И подарю! — не отступил Али. — Духанщик, у тебя есть сапоги для дервиша?
Духанщик убежал в глубь лавки и скоро вернулся с парой поношенных, но еще крепких сапог. Поставил их на землю рядом с дервишем. Старик отложил блюдо на ступеньку у входа, взял сапоги, рассмотрел. Затем ловко натянул на свои босые и грязные ноги.
— Теперь Али обеспечено место в раю! — заключил Абдулла под громкий смех мамлюков.
Дервиш, обувшись, не спеша, доел баранину, вытер пальцы о свою рубаху, затем аккуратно сложил лепешки в полотняную суму, висевшую у него через плечо. Но не ушел. Оперся руками на посох и опустил на них голову. Задремал. Пирующие, забыв о нем, вновь зашумели, поднимая оловянные чаши с красным вином.
— Когда возьмем Тир, Абдулла? — спросил Али, сыто срыгивая воздух. — Сколько можно осаждать? Второй раз приступаем!
— Не возьмем, — вздохнул Абдулла.
— За полгода Несравненному сдались десятки городов и крепостей! Аскалон, Акка, Сидон, Бейрут, Джебайл… Они падали нам в руки, как финики с пальм!
— Крепости было некому защищать. Франков из гарнизонов убили под Хаттином или взяли в плен. Почти никого не осталось. В Тир успел приплыть из-за моря франкский атабек Конрад с войском. Он укрепил город и зажег сердца жителей отвагой. Сам Тир, да поразит его Аллах! это город шайтана, который никогда не сдается на милость нападающих, франки всегда укрывались в нем от превратностей судьбы. Жизнь мусульман там легка и спокойна, поэтому они не помогают нам, как в других городах. В городе только двое ворот: одни с моря, другие с суши. Морской вход стерегут две грозные башни и цепь, а сухопутные ворота защищают три укрепления с башнями. Как мы до сих пор брали города? Выбирали ровное место, саперы под охраной войска доставали камни из стены, заменяя их бревнами. Потом разжигали костер, бревна прогорали — и стена падала! Так мы захватили Эль-Кудс, святой город, которые франки называют Иерусалим. Но к стенам Тира не подойти! Мы несколько раз приступали, но только уносили своих убитых и раненых…
— Несравненный снимает осаду?
— Пока стоит. Но войско недовольно. Мамлюки устали — многие полгода в походе, одежда на людях прохудилась, плохо с едой. Когда эмир послал меня поручением в Аскалон, все завидовали. Этого у них нет! — Абдулла повел рукой над скатертью, уставленной блюдами.
— Зато добыча богатая! Золото, серебро, кони, оружие…
— Добычу проедаем. Подвоз припасов плохой, все дорого…
— Не прибедняйся! — со смехом воскликнул один из пирующих. — Угощаешь хорошо.
— Для друзей не жалко! — усмехнулся Абдулла. — Ешьте, пейте! Случись франкская стрела или дротик, в раю не подадут.
— Там будут гурии! И райский сад!
— Никто из живущих не видел гурий, — вздохнул Абдулла. — И некому рассказать, чтоб мы обрадовались.
— Слава Аллаху, что Несравненный тебя не слышит! — воскликнул Али. — Султан строг в вере.
— Молится пять раз в день, не пьет вина, соблюдает посты, — подтвердил Абдулла. — За это, говорят, Аллах и дарует ему победы. Но я думаю, что одних молитв мало. Несравненный необыкновенно умен, хитер и отважен. Армянскому курду из незнатного рода страшно и помыслить стать султаном, а Юсуф стал. За что я преклоняюсь перед ним больше, чем за ревность к вере.
— Ты смеешь называть его Юсуфом?
— Я звал его так, как тебя зову, Али. Было время… Двадцать лет тому Юсуф взял меня в войско, мне было шестнадцать…
Абдулла прикрыл глаза и начал рассказывать. Подвыпившие друзья внимали ему, будто слышали это впервые. Даже духанщик застыл в углу, забыв о хлопотах. Всем хотелось услышать историю невиданного возвышения курдского мальчика, отец которого был крещен как Иов в армянской церкви, затем стал Айюбом-мусульманином и подарил миру сына, прославившего истинную веру.
Дервиш неслышно поднялся и побрел прочь. Никто не остановил его в воротах: прежняя стража сменилась, а новая едва удостоила его равнодушным взглядом. Дервиш выбрел на дорогу и пошел на восток, ступая по песку крепкими подошвами подаренных сапог. Стены и башни Аскалона постепенно исчезали вдали; и, чем дальше они становились, тем тверже становился шаг нищего. Когда последние очертания города скрылись вдали, дервиш сунул свою палку под мышку и зашагал свободно и широко. Он миновал виноградники, высаженные на склонах холмов взамен уничтоженных франками при взятии Аскалона тридцать лет тому, вступил в рощу молодых олив, раскинувших свои цепкие ветви по обеим сторонам узкой дороги. Здесь дервиш прошел совсем немного. Двое оборванцев в лохмотьях, но с мечами за поясами, выскользнули из-за деревьев и преградили ему путь.
— Что у тебя в суме, старик? — грозно спросил разбойник с рябым лицом, кладя руку на рукоять меча. Рябой говорил на смеси французского, латыни и арабского, обычной для жителей Леванта.
Дервиш молча снял с плеча суму и протянул ее второму грабителю, совсем еще юному, с румянцем на щеках. Рябой забрал суму у товарища, запустил в нее грязную лапу и с радостным возгласом извлек две лепешки. Оба разбойника тут же набросились на еду, не обращая внимания на дервиша. Тот не воспользовался удобным моментом, и остался стоять, с любопытством наблюдая как оборванцы жадно расправляются с его подаянием.
Лепешки исчезли почти мгновенно. Рябой на всякий случай пошарил в пустой суме и с вздохом швырнул ее на дорогу. Окинул внимательным взглядом продолжавшего стоять дервиша.
— Сапоги на нем крепкие, — сказал удивленно. — А ну, сымай!
— Зачем они тебе? — вступился молодой. — Оставь старику! Еду у него отобрали…
— Сарацины опять подадут! — возразил рябой. — А нам кто? Сапоги где-нибудь на хлеб сменяем. Одна лепешка — это не еда, я б еще десять съел. Сымай, я сказал!
Дервиш, опираясь на посох, стащил сапог сначала с правой ноги, затем — с левой. Рябой, не дожидаясь, пока ему их подадут, подскочил, поднял с земли и стал придирчиво рассматривать.
— Давно голодаете? — вдруг спросил дервиш у юноши. Голос у него теперь был сильный и звучный. Молодой.
— С тех пор, как султан Аскалон взял, — вздохнул оборванец. — Убежали от плена, теперь скитаемся. Может, лучше было в плен? Хоть бы кормили…
— И били! — буркнул рябой, поднимая с дороги суму и засовывая в нее сапоги. — Продали б нас генуэзцам или венецианцам, те посадили б на цепь в галере; ворочал бы веслом, пока не сдох!
— Зато в сытости… — вновь вздохнул румяный разбойник.
— На службу идите! — предложил дервиш. — Такие храбрые воины…
— Кто сейчас нанимает на службу? — хмыкнул рябой. — Бароны убиты или разбежались, воины не нужны никому.
— А Саладину?
— В мамлюки? Лучше на галеру… Там, когда ветер в паруса, отдохнуть можно. Христиан, которые веру сарацин приняли, султан впереди войска ставит, чтоб кровью преданность Аллаху доказали. Глядишь — и ты в их раю, где вина тебе никто не нальет, потому как нельзя. Ну их! Да еще обрезают спереди… — рябой хрипло засмеялся.
— Так вы долго не протянете, — сказал дервиш. — Нарветесь на мамлюков…
— Значит, будет галера! — беззаботно отмахнулся рябой.
— Иди мне служить! — вдруг сказал дервиш.
Рябой расхохотался.
— Чем платить будешь? Подаянием?
— Серебром!
Дервиш ловко вытащил из складки рубахи блестящий кружок и показал его грабителям.
— Будете получать по милиарисию каждый день.
— А ну отдай!
Рябой с угрожающим видом шагнул к старику. Тот вдруг вскинул посох наперевес и ловко ткнул им оборванца в живот. Рябой задохнулся от боли и опустился на колени. Дервиш мгновенно перехватил посох и приложил им грабителя по затылку. Тот без звука сунулся лицом в землю.
Розовощекий разбойник растерялся от неожиданности, но быстро пришел в себя. Отступил на шаг и выхватил меч. Но замахнуться не успел. Посох вновь описал дугу, юноша вскрикнул и выронил оружие. Прижал к груди ушибленную руку.
— На колени и руки назад! — грозно приказал дервиш, вскинув посох.
Розовощекий послушался. Дервиш шагнул к нему, сорвал с розовощекого пояс и крепко связал им руки оборванца. Затем проделал то же с рябым.
В отдалении послышался топот копыт. Два всадника в боевом сарацинском наряде выскочили из-за поворота и помчались к троице на дороге. Один из них вел на поводу лошадь под седлом. Всадники осадили коней рядом с дервишем.
— Их как магнитом к вам тянет, Игорь Иванович! — сказал один из них по-русски. — Третий случай за неделю!
— Легкая добыча, — пожал плечами ряженый дервишем полковник. — Чего проще ограбить старика?
— Убить могли! — заметил второй. — Ишь, мечи! Подождали б нас у рощи, как договаривались!
— Убивают врагов и соперников, людей жалких не трогают, — философски заметил Игорь Иванович, подходя к рябому разбойнику. Тот уже пришел в себя и, мыча, ворочался на дороге.
Полковник рывком усадил его, заглянул в глаза.
— Дай воды, Дима!
Первый всадник протянул ему баклагу. Полковник плеснул из нее в ладонь и брызнул на рябого. Тот поднял голову. Взгляд маленьких синих глаз был осмыслен и зол.
— Так пойдешь мне служить? — спросил полковник на местном наречии и указал на всадников. — Получишь коня, одежду, оружие. Еда и один милиарисий в день.
— Сарацину служить не буду! — ответил рябой и сплюнул на дорогу.
— Кто сказал, что я сарацин? — усмехнулся полковник.
Рябой окинул его внимательным взглядом.
— А кто ты?
— Христианин благородного рода. Набираю людей в войско.
— Дервишем зачем вырядился?
— Сарацинские тайны выведать. Чтобы делу моему не мешали.
— Врешь!
Полковник стащил с себя чалму, затем встал перед рябым и задрал рубаху спереди.
— Гляди!
— Необрезанный! — подтвердил разбойник. — Ну и что? Среди сарацин встречаются.
— Упрямый! — вздохнул Дима за спиной полковника. — Дать ему по башке?
— Патер ностер, — стал читать полковник молитву и, закончив «Отче Наш», перекрестился слева направо.
— Ладно, — сказал рябой, вставая на ноги. — Верю…
— Зачем нам их столько? — спросил Дима полковника, когда развязанные и обезоруженные разбойники шагали по дороге впереди трех всадников. — Рожи зверские… Висельники!
— Из висельников получаются лучшие солдаты! Если выбирать, кого из этих двоих поставить за своей спиной для защиты, то я выберу рябого. Юноша даже не пытался схватить меч левой рукой, когда я выбил его из правой. Рябой бы не сробел…
— Два десятка набрали! Корми их, одевай, плати…
— Когда в стране нет порядка и закона, прав тот, у кого банда больше! — засмеялся полковник. — На своей шкуре испытано. Пригодятся нам эти рожи… И в походе, и для других дел. Кому поместье охранять? Наши уже падают от усталости. К тому же дешево: харчи: хлеб да баранина, плюс четыре с половиной грамма серебра в день. Один доллар по курсу! Где таких солдат найти? Со знанием языка, местных условий, умеющих владеть холодным оружием? Контракт подписывать не надо, страховку тоже, верят на слово… Здесь слово в цене. Мусульманский султан сказал королю крестоносцу, что не будет нападать; не нападает. Договорились предводители враждебных армий, что битву начнут с рассветом, — и все честно ждут рассвета. Не то, что современная тактика: напасть исподтишка, запустить ракету и тут же удрать.
— Нравится вам тут, Игорь Иванович? — улыбнулся Дима.
— Юность вспоминаю, — вздохнул полковник. — Тогда тоже было просто, ясно и честно…

* * *

Фиксатор катапульты сухо щелкнул; маленький серебристый самолет скользнул по направляющим, взмыл в небо и, быстро набирая высоту, скрылся вдалеке.
— Хорошо пошел! — сказал полковник.
Он стоял, облокотившись на зубец сторожевой башни, и смотрел вслед исчезнувшему самолетику.
— На пороховых ускорителях было бы лучше! — отозвался оператор, не отрывая взгляда от экрана монитора. — На испытаниях набирал километр за две минуты.
— Нам спешить некуда, — отозвался полковник. — Шум и дым от ускорителей приведут сюда армию Саладина. Твой «Шмель» нас на борт тогда не возьмет.
— У него полезная нагрузка — двадцать килограммов. Можно контейнер с полезным грузом в отсеке разместить, можно листовки бросать, а при желании — и кассету с осколочными бомбами. Испытывали. Точность бомбометания — круг, диаметром десять метров. Хотел бы я посмотреть на вашего султана!
— Мы сюда не воевать пришли.
Полковник подошел и вместе с оператором стал наблюдать на картинкой, посылаемой с разведывательного самолета. Подчиняясь команде оператора, «Шмель» сделал круг над Аскалоном, затем промчался вдоль берега, на мгновение выхватив объективами в песчаном склоне черную дыру пещеры, затем вновь набрал высоту и пошел вдоль береговой линии.
— Куда летим? — спросил оператор.
— Как и намечали — по азимуту. С выходом в нужный район перейти к патрулированию.
Оператор пробежался по клавишам ноутбука, и остался сидеть на корточках, наблюдая за картинкой на мониторе.
— Вторая половина декабря, а вокруг зелень, — сказал удивленно. — Никак привыкнуть не могу.
— Еще не то увидишь! — хмыкнул капитан Колбин, похлопывая оператора по плечу. — Что зелень?! Ты, Костя, попал в такую историю — внукам будешь рассказывать!
— Не думал, что меня выпустят за границу, — смущенно улыбнулся оператор. — Как только сделал «Шмель», сразу засекретили, сказали: до пенсии никуда не выедешь!
— В эту заграницу можно любого выпускать! — засмеялся Колбин. — Здесь ваши секреты даром не нужны.
— Догадываюсь, — согласился Леша. — Но все равно… Я ведь «Шмель» сам придумал. В школе ходил в авиамодельный кружок. Дорого было моторчики покупать, но отец денег давал. Потом компьютерами увлекся, сам их собирал. Отец как-то сказал: «Раз увлекаешься, придумай что-нибудь газопроводы сверху контролировать, нам нужно. Беспилотные летательные аппараты, что продаются в России, во-первых, стоят дорого, во-вторых, не слишком надежны. И характеристики не те». Вот я и придумал… Шесть часов в воздухе, с дополнительными баками — десять. Крейсерская скорость — сто пятьдесят километров в час, высота полета — до пяти километров, — стал с удовольствием перечислять оператор. Его конопатое юношеское лицо светилось радостью. — Но самое главное — модуль управления с элементами искусственного интеллекта. Такого даже у мирового лидера в сфере производства беспилотных летательных аппаратов, США, нету…
— Как скоро «Шмель» будут в заданном районе? — прервал его полковник.
— Часа через полтора.
— Отключайте компьютер. Надо беречь аккумуляторы.
Оператор с сожалением выключил ноутбук.
— Если что не так, по сигналу тревоги включится автоматически, — сказал, будто успокаивая самого себя.
— Камеры самолета продолжают писать картинку? — спросил Кобин.
— Там же десять флеш-карт по четыре гигабайта каждая, — обиженно ответил оператор. — Хватит на пять часов. Как я говорил, при обнаружении группы всадников или другого скопления людей, программа даст «Шмелю» команду, и самолет облетит объект, снимая его с разных углов. При этом пойдет сигнал на ноутбук, он включится. К сожалению, спутников на околоземной орбите здесь нет, поэтому вычислить точное месторасположение цели не удастся. Карта тоже не поможет: точной этого периода по понятным причинам у нас нет, а двадцать первого не годится: за восемь веков ландшафта изменился радикально. Придется вычислять координаты по косвенным характеристикам
— Когда будет что интересное, позовешь! — велел полковник и стал спускаться по винтовой каменной лестнице. Капитан Колбин устремился следом.
— Думаете, найдет? — спросил он, когда оба оказались у подножия башни.
— Надеюсь, — после короткого молчания отозвался полковник. — Если б не война в Леванте, сам справился: две-три конных группы по расходящимся маршрутам, опрос людей в населенных пунктах… Недели бы хватило. Но сейчас слишком рискованно.
Оба офицера вошли в невысокое каменное здание с узкими окнами-бойницами, напоминавшее крепость и бывшее ею по сути, легко ступая по каменному полу, добрались до большого зала со сводчатым потолком. Посреди зала стоял длинный стол, за которым сидело несколько мужчин в пестрой сарацинской одежде: желтых и зеленых халатах, широких шароварах в крупную красно-белую полоску, заправленных в мягкие сапоги. Завидев полковника, сарацины вскочили с лавок.
— Товарищи офицеры! — крикнул один из них, в малиновом халате.
Полковник молча погрозил ему кулаком.
— Забыл, как меня зовут, майор?!
— Виноват…
— Повторяю в последний раз: Магомет-Гирей! Для сарацин. Для вольнонаемной охраны из местных христиан: Генрих. Не перепутайте! Надоело уже «патер ностер» читать. Затрудняетесь с именами, говорите «господин», не ошибетесь.
— Понял, господин, — сказал офицер в малиновом халате, кланяясь. При этом на лице его осталась улыбка. «Погоди Егорычев!» — подумал Иванов, но вслух ничего не сказал.
По знаку полковника все вновь уселись на лавки. Колбин вытащил из-за пояса большой свиток, развернул его на столе.
— Странная карта! — заметил один из лже-сарацин.
— Самопальная, — пояснил Колбин. — Взяли генштабовскую Ближнего Востока, стерли все современные населенные пункты и нанесли известные на сегодняшний день исторические. Координаты точные только для городов, которые существовали в двенадцатом веке. Остальные размещены с погрешностью, возможно, значительной. С дорогами еще хуже. Будем наносить их дополнительно по данным самолета-разведчика. К сожалению, лучшей карты не будет.
— Никто и не обещал, что будет легко! — заметил полковник и ткнул пальцем в нижнюю часть карты. — Это Иерусалим. Исследователи вышли из него примерно неделю назад. Конная группа, порядка десяти-пятнадцати человек. Хочу выслушать ваши соображения: где искать?
— Обычный темп кавалерийского марша — пятьдесят километров в день, — сказал лже-сарацин Егорычев.
— Это при передвижении по равнине, хороших погодных условиях, нормальной обеспеченности продовольствием и фуражом, — возразил полковник. — По нашим данным они передвигаются горными тропами и с остановками, возможно, вынужденными. Если бы шли по пятьдесят верст, то были где-нибудь у Константинополя.
— Может, туда направляются? — сказал Колбин.
— Что исследователям делать в Константинополе? — вздохнул полковник. — Они-то знают, что проход здесь. Поэтому самый логичный поступок: искать порт, и морским путем исследовать побережье.
— Порты все у сарацин, — заметил офицер в малиновом халате.
— Кроме Тира. Но идти туда — все равно, что совать голову в петлю. Там Саладин с войском. Осада продлится, по историческим сведениям, еще пару недель. Думаю, Ноздрин и Телюк об этом знают.
— А если они пошли в Аскалон? — спросил один из лже-сарацин.
— Было б счастье! Сейчас их и нас встречали бы дома. Нет, господа-товарищи, они движутся не к побережью. Дороги к нему идут по долинам, а по информации ясновидящей вокруг исследователей — горы, горы, горы… Отсюда вопрос: куда их несет? На Восток? Там им делать нечего, на юге — тоже. К тому же на юге пустыня. Остается одно направление — север или северо-восток. Что у нас здесь?
— Два замка крестоносцев, которые Саладину не удалось пока взять: Маргат на побережье и Крак де Шевалье в горах Сирии, — доложил Колбин. — По историческим сведениям эти замки продержатся и в будущем году. Думаю, Ноздрин, как историк, это знает.
Полковник с сомнением покрутил головой:
— Зачем нашим крестоносцы?
— Для защиты.
— Замки крестоносцев — сейчас самое опасное место в Леванте. Их, если не осаждают, то стерегут крепко. Какая защита? К тому же, как говорит жена Ноздрина, на спутниках ее мужа надето сарацинское платье.
— На нас тоже, — сказал малиновый Егорычев.
— Думаю, у них просто не было выбора, — сказал Колбин. — Человек, оказавший без денег в чужом городе, нанимается на любую работу, в порту — на судно. У исследователей ситуация и того хуже.
— Нанялись, как вчерашние разбойники к нам? — задумался полковник. — Логично. Но более логично искать компанию для проезда в город-порт.
— Чтобы снова попасть в плен?
Полковник не ответил. Склонившись над картой, измерил курвиметром расстояние между Иерусалимом и Краком де Шевалье, потом — до Маргата. Задумался.
— По ровной дороге они уже дошли бы. Но горами… Все равно не сходится… А что нам известно про Триполи? Осажден? Пал?
— Ни то, ни другое. Вдова Раймунда Трипольского, умершего от ран после битвы под Хаттином, заигрывала с Саладином и сумела спасти город.
— То есть город не осажден и доступ к нему свободен! — потер руки полковник. — Исследователи об этом должны знать?
— Их готовили для работы в Киевской Руси.
— Но Ноздрин-Галицкий профессиональный историк, кандидат наук. Крестовые походы — слишком известная тема, даже школьники разбираются. Они идут в Триполи!
— Этот город на побережье. Как же горная дорога?
— Выбрали безопасный путь. Наверняка у них в группе есть опытный проводник. Все, определились! Надо сказать Косте, чтобы отправил самолет-разведчик поближе к Триполи: начнем искать от конечного пункта. Офицеров группы захвата попрошу не расслабляться. Ежедневные тренировки, боевое слаживание с наемным войском. Разбойнички на конях сидят?
— Не все, — вздохнул Егорычев. — Большинство — пехота, сторожевые части. Не уверен я в них.
— Надо быть уверенным! Я вас попрошу: пусть проводят в седле по полдня, пусть учатся если не рубить, то хотя бы копьем на скаку…
— Ропщут, что напрягаем! Не нравится, — сказал лже-сарацин в зеленом.
— Давайте больше вина и еды! За успехи в подготовке — по монете дополнительно! И строго с ними! Поймут! Здесь у них выбор небогатый: махать веслом на галере или служить в войске!
— Одного не пойму, — задумчиво сказал Колбин. — Если исследователи идут в Триполи с христианами, то что те делали в захваченном сарацинами Иерусалиме?
— Может, из плена возвращаются, как наши?
— Вооруженные до зубов? В кольчугах, шлемах, панцирях? Из плена?
— Не знаю, Дима! Левант! Мусульмане служат христианам, христианские правители заигрывают с султаном… Хрен их тут разберет! Что это меняет в наших поисках?
— Ничего.
— Тогда забудь! Дел хватает. Займись! Мы должны быть готовы выступить в любой момент…

9

Всадник скакал через долину, устало склонившись к шее коня. Время от времени он поднимал голову, всматривался в темнеющие впереди склоны невысоких гор, затем снова припадал к конской шее. Жеребец под молодым сарацином тоже устал: он давно сбился с галопа на рысь и вяло перебирал ногами, то и дело норовя остановиться. В такие мгновения всадник ласково трепал коня по мокрой от пота шее, жеребец нехотя ускорял шаг, пофыркивая от недовольства. Когда до гор, окаймлявших долину, осталось немного, всадник отвязал копье, прихваченное ремешком к шее коня, прицепил к древку возле острия узкий желтый стяг и поднял его вверх. Поток встречного воздуха развернул стяг и он затрепетал над головой сарацина, чуть слышно похлопывая, когда встречный ветер усиливался…
— Это Фархад! — сказал сотник, поворачиваясь к евнуху. — Я узнал его коня.
— У тебя хорошие глаза, Азад! — отозвался Ярукташ. — Как у беркута. Для меня этот всадник, Фархад он или нет, сейчас как муха, что ползет по траве у ног. Я даже не вижу, какого цвета у него стяг.
— Зато господин хорошо видит в душах людей! — подобострастно сказал сотник, склоняясь. — Нет в них для него ничего тайного…
— Льстец! — усмехнулся евнух, но спорить не стал. По лицу Ярукташа было видно, что похвала понравилась.
Евнух и его сотник еще некоторое время стояли на вершине невысокой горы, наблюдая за приближающимся всадником.
— Фархад! — уверенно сказал сотник. — Я вижу его лицо.
— Пошли людей навстречу! — распорядился Ярукташ. — Не то он будет долго ползти. И без того опоздал.
…Когда воины подвели гонца к начальникам, тот кулем повалился им в ноги.
— Ну? — процедил евнух, каменея лицом.
— Юсуф убит…
— Дядя!
Сотник рванул на груди халат. Сорвал с головы чалму, ударил ей о землю.
— Угомонись! — тихо приказал Ярукташ и для убедительности толкнул Азада в плечо. — Дурная весть, но, чувствую, не вся. Что с остальными? — спросил он, старательно делая голос спокойным.
— Они тоже убиты…
— Кто это сделал? Кто?! — захрипел сотник, вздергивая гонца с земли.
— Зародьяр…
Азад схватился за рукоять сабли, но евнух перехватил его руку. Мгновение оба смотрели друг на друга, сверкая глазами. Сотник сдался первым: поклонился и отступил.
— Мы загнали их в сторожевую башню, и обложили, — заторопился Фархад, испуганно переводя взгляд с лица одного начальника на другое. — Юсуф сказал, что у Зародьяра и его людей нет воды и пищи, они скоро сдадутся. Это случилось днем. Мы встали на отдых в ущелье. Выставили стражу у башни. Однако осажденные ночью сумели спуститься и перерезать всех…
— Ты это видел?
— Нет. Я отправился с коноводами пасти своего жеребца, — Фархад оглянулся. — Тот упал на камни, когда мы шли по горной дороге, и я решил присмотреть. Это мой конь, я покупал его за свои деньги. Вечером я поел соленой козлятины, и у меня случилось несварение желудка…
— Ну? — толкнул его евнух.
— Я присел за камнем в стороне от табуна. Светила луна. Вдруг я увидел, как оба коновода падают с коней. Из ущелья выбежали трое с луками, добили коноводов, сели на коней и ускакали обратно. Когда желудок позволил, я прокрался в ущелье и увидел, как туркополы Зародьяра собирают оружие убитых мамлюков. Так я понял, что произошло.
— Ты не напал на них?! — выдохнул Азад.
— Я решил, что весть о случившемся будет полезнее господину, чем моя смерть, — склонился Фархад.
— Ты правильно решил, — одобрил Ярукташ. — Продолжай!
— Я вернулся к своему коню, оседлал его, отъехал в сторону и решил ждать рассвета. Там был холм, поросший кустарником, я укрылся за ним и смотрел издалека. Днем туркополы хоронили Юсуфа и его убитых мамлюков, затем они отправились в путь.
— Сколько у франка воинов? — прервал Ярукташ.
— Одиннадцать вместе с ним. Двенадцатого везли на конных носилках — видимо, ранили.
— Сколько их было до той ночи?
— Юсуф говорил: двенадцать.
— Двенадцать убили полсотни, потеряв одного раненым?! — встрепенулся Азад. — Ты лжешь, трус!
Евнух вновь перехватил руку сотника.
— Ты уверен, что не было боя, и воинов Юсуфа убили во сне? — спросил он быстро.
— Мы пасли коней у входа в ущелье, в полете стрелы от башни. Стояла тихая ночь. Если б в ущелье шла битва, мы услыхали бы лязг оружия и крики. Юсуфа и его воинов убили спящими. Поэтому и коноводов застали врасплох.
Азад сел на камни и охватил голову руками, раскачиваясь.
— Шайтан! Шайтан!..
— Что дальше? — спросил евнух, не обращая внимания на стенания сотника.
— Я решил проследить за франком и скакал следом, поотстав. Они остановились на дневку у каких-то развалин, к вечеру зашли в греческое селение в двух дня пути отсюда. Я ночевал в поле. Думал, они выйдут утром, я прослежу направление и сообщу господину. Но они задержались на день. Я нашел ручеек, но еды не было. Я не ел три дня, почти не спал… — гонец покачнулся.
— Дайте ему вина! — приказал евнух, столпившимся вокруг воинам.
Кто-то сбегал за бурдюком и влил жидкость в рот Фархада. Тот, сделав несколько глотков, вытер рот и поклонился.
— На рассвете я увидел, как первые всадники выходят из селения на дорогу. И сразу поскакал, чтобы предупредить. Они идут сюда…
— Накормите его, и пусть поспит! — приказал Ярукташ. — Коню насыпьте овса. Собирайте палатки, гасите костры! Выступаем!
Евнух покосился на сотника, все еще сидевшего на камнях. Когда воины убежали исполнять его приказ, оставив начальников одних, он потрепал Азада по плечу.
— Вставай! Некому смотреть на твое горе…
Азад поднялся, хмуро посматривая на Ярукташа.
— Ты сам говорил, что для меня нет ничего тайного в душах людей, — продолжил евнух как ни в чем ни бывало. — Твой дядя ограбил тебя после смерти отца, забрав лучшие земли убитого брата. Он не вернул их, как должно, когда ты достиг совершеннолетия. Он не помогал тебе на службе у Саладина, и ты, свободный воин, жил как раб-мамлюк, пока я не заметил и возвысил тебя. Не думаю, что ты любил своего дядю. Поэтому нет причин скорбеть о его смерти. Детей у Юсуфа не осталось, ты единственный наследник.
— Мне придется выплатить большие деньги его вдове, — вздохнул Азад, поднимая с земли чалму. — Эта старая карга своего не упустит. Пойдет к кади, позовет свою жадную родню… Понадобится много золота. У меня его нет.
— Будет, и очень скоро.
Ярукташ довольным взором обвел человеческий муравейник, в который превратился военный стан. Воины снимали и сворачивали палатки, кошмы, увязывая их во вьюки, заливали костры.
— Юсуф был опытным воином, но он совершил большую ошибку, недооценив врага, — сказал евнух. — За что заплатил дорого. Зародьяр — хитрый и умелый воин, но с обычной свитой мало отличается от других рыцарей. С ним идут туркополы — дьяволы, прошедшие обучение у асасинов. Это они вырезали воинов Юсуфа — франки до такого никогда не додумались бы, да и не сумели б сделать. Мы не должны повторить просчет твоего дяди.
— Мы не станем нападать на Зародьяра? — удивился сотник.
— Станем. Но только когда будем полностью уверены в своей победе. Мы встретим их в долине. Одиннадцать человек устоят против сотни на стенах башни, но в открытом поле обречены.
— Прежде, чем мы убьем их, туркополы перестреляют половину моей сотни! — сердито сказал Азад. — Надо напасть неожиданно.
— Где? — пожал плечами Ярукташ. — Думаешь, Зародьяр станет ехать беспечно, без дозоров? Я тебе говорил про туркополов… Мы встретим их в долине и постараемся устрашить. Может, и не дойдет до стрел…
Евнух засмеялся и пошел к своей рыжей кобылке. Она нервно перебирала ногами, кося на хозяина влажным черным глазом. Раб-мамлюк держал повод, что-то приговаривая.
— Соскучилась, девочка? Застоялась?
Ярукташ потрепал лошадь по шее. Та нервно мотнула точеной гордой головой и вдруг положила ее на плечо человека. Евнух достал из кармана халата обломок лепешки, протянул на ладони. Кобылка нежно коснулась его руки мягкими губами, черствый хлеб захрустел на ее зубах.
— Красавица!
Ярукташ чмокнул лошадь в морду и обошел ее. Шерсть кобылы сияла, тщательно вымытая и вычищенная. Подрезанный до суставов задних ног хвост был расчесан — так же, как и грива. Раб постарался.
Мамлюк услужливо поддержал стремя. Грузно взобравшись в седло, евнух окинул взглядом свое воинство. Забывший о своем горе, Азад распоряжался, отдавая команды. Сотня выстраивалась на склоне горы.
«Судьба благоволит мне! — радостно думал Ярукташ. — Юсуф, верный пес эмира, убит, его воины — тоже. Некому помешать. Зародьяр идет в мои сети, и ему не вывернуться. Слава тебе, Милостивый и Милосердный, кем бы ты ни был, слава тебе!..»

* * *

Войско появилось неожиданно. Едва только передовой отряд Роджера выскочил из узкого ущелья в долину (пехотинцы на конях отстали на перевале), как земля впереди задрожала от конского топота. Темная масса из людей и лошадей показалась из-за пологого склона долины, растеклась в обе стороны, охватив неосторожных всадников полукольцом. Замерла на расстоянии полета стрелы.
— Сколько их? — Иоаким приподнялся на стременах.
— Хватит, чтобы выпустить нам кишки! — хмуро ответил Роджер.
— Сарацины?
— Кто ж еще?
Роджер оглянулся: в темном просвете ущелья было пусто — пехота отстала. Рыцарь бросил взгляд на спутников. Козма взводил арбалет. Туркополы сориентировались сами: вытащили луки из седельных чехлов, теперь хмуро накладывали стрелы на тетивы, ожидая команды. Но команда прозвучала впереди. Гортанная, громкая. Лес копий взметнулся остриями кверху. Узкие стяги затрепетали на ветру.
— Оп-па! — воскликнул Иоаким.
— Что это они? — удивился Козма. — Приветствуют?
— Хотят убить красиво, — отозвался Иоаким. — Сейчас пришлют герольда с официальным вызовом на бой. С таким примерно текстом. Эмир принял решение зарезать врагов истинной веры и милостиво предоставляет им право выбрать: сделать это самим, или воинам ислама придется трудиться. Лучше, конечно, убиться самим — не так больно.
Козма глянул на друга. Иоаким, ощерив зубы, держал в правовой руке копье, левой поигрывая щитом. Лицо у него было таким, что Козма невольно отвел взгляд на Роджера. Тот, привстав в стременах, смотрел вперед, приложив ладонь ко лбу. Затем в очередной раз оглянулся. «Прикидывает, успеем ли назад в ущелье, — догадался Козма. — Не получится!» Роджер, видимо, пришел к такому же выводу. Сел прямо и больше не оборачивался.
Впереди раздался звук трубы. От темной массы сарацинского войска отделился всадник и поскакал к беглецам. Один из туркополов натянул было тетиву лука, но рыцарь взглядом успокоил его.
— Герольд! — сплюнул Иоаким, поудобнее перехватывая копье. — Что и требовалось доказать…
Сарацин остановил коня в двух прыжках от маленького отряда. Это был молодой воин в простой кольчуге поверх халата и синей чалме, укрывавшей шлем. На смуглом лице гонца читалось любопытство с примесью злорадства.
— Мой господин Ярукташ, главный евнух и правая рука эмира города Эль-Кудс, который франки называли Иерусалим, приглашает рыцаря Зародьяра на переговоры! — выкрикнул сарацин.
Козма с Иоакимом невольно переглянулись.
— Дабы никто не мешал вашему разговору, войско отойдет, — добавил гонец тише.
— Я принимаю приглашение, — Роджер приложил правую руку к груди.
Гонец сделал тоже самое, потянул за повод и поскакал к своим, размахивая над головой сорванной со шлема чалмой. Вновь прозвучала гортанная команда, конники впереди отряда беглецов развернулись и стали исчезать за склоном. Но те, что сторожили вход в ущелье, остались. Роджер тронул бока жеребца каблуками и шагом поехал навстречу всаднику, рысившему ему навстречу.
Они встретились в половине полета стрелы от беглецов и остановили своих коней, когда между мордами лошадей остался шаг. Некоторое время молча рассматривали один другого. На Ярукташе был надет сияющий серебряной насечкой панцирь, на острие шлема богатой работы трепалась метелка из крашеного конского хвоста. Сабля в ножнах, украшенных золотом и дорогими камнями висела сбоку. Рядом со столь сверкающим противником рыцарь выглядел жалко. Доспехи его давно не чистили; сталь пластин поверх кольчуги успела потемнеть, кое-где даже проглядывали ржавые пятнышки.
— Ты постарел, Зародьяр, — сказал евнух и притворно вздохнул: — Годы!
— Не знаю тебя! — хмуро отозвался Роджер.
— Я видел тебя несколько раз. Издалека…
— Твое счастье! — тем же тоном сказал рыцарь.
— Правда! — весело согласился Ярукташ. — Если б довелось встретиться лицом к лицу… Я знаю судьбу твоих врагов. Юсуфа, к примеру.
Лицо Роджера вытянулось.
— Твои туркополы убили не всех, — засмеялся евнух. — Хотя правильнее будет сказать, что как раз мамлюков Юсуфа они зарезали поголовно; но моего аскера упустили. Он прискакал сюда и обо всем рассказал. Нам оставалось только приготовить встречу, — Ярукташ развел руками, словно извиняясь. — Правда, я ждал, что Волк Пустыни будет осторожен и вышлет дозор. Тогда нам пришлось бы выковыривать тебя из ущелья. Стареешь, Зародьяр…
— Что хочешь? — буркнул рыцарь.
— Мой господин, эмир Эль-Кудса, по-вашему, Иерусалима, страстно желает видеть твою голову на блюде, — лукаво усмехнулся евнух. — Настолько страстно, что заставил меня поклясться на Коране, что я привезу ее. Ты имел неосторожность убить на дороге его младшего брата Селима, — пояснил Ярукташ, заметив недоумение на лице рыцаря. — Поэтому Юсуф шел по твоему следу, а я ждал здесь.
— Сдержать клятву будет нелегко, — Роджер тронул рукоять меча.
— У меня здесь сотня, у тебя — только десяток, — пренебрежительно сказал евнух. — Это лучшие воины Сахеля, можешь мне поверить.
— Видел, — сказал рыцарь. — Команды выполняют четко.
— Я подбирал их несколько лет, по одному, — расплылся в улыбке Ярукташ. — Они не бездельничают в мирное время, проводя его в духанах или у женщин, как другие; каждый день занимаются в поле, совершенствуясь в построении, приемах атаки и владения оружием. Это трудно, но они не ропщут: никто не одет так хорошо в Сахеле, никого так сытно не кормят, ни один воин не получает столько серебра. Я знаю, на что способны твои туркополы, они умелые воины, но тебя не спасут. Десять на одного в чистом поле! Мы засыплем вас стрелами издалека, как сделали это у Тивериадского озера, и вы станете похожими на кусты терновника — такими же пышными и колючими, — евнух хихикнул.
— Почему ты не напал до сих пор?
Ярукташ не ответил. Нагнулся и стал внимательно разглядывать жеребца Роджера. Затем объехал вокруг рыцаря, не спуская глаз с его коня. Тот вдруг заржал и потянулся мордой к кобылке евнуха. Роджер дернул поводья.
— Хороший жеребец, — сказал Ярукташ. — Вы, франки, любите высоких коней — чтобы смотреть на других сверху вниз. Наши эмиры переняли этот обычай, поэтому на высоких коней хороший спрос. Твоему жеребцу нравится моя девочка. У них будет славное потомство, поверь! Мои родители разводили коней, я знаю в них толк.
— Тебе нужен мой жеребец? — удивился рыцарь.
— Жаль его убивать. Если мы станем стрелять, погибнут люди и кони.
— Ты хочешь, чтоб мы сдались, и ты привел нас к эмиру в оковах, — догадался Роджер. — Поэтому и затеял переговоры.
— Я не настолько глуп, чтобы предлагать плен, — пожал плечами Ярукташ. — Тебе и твоим дьяволам нет резона сдаваться. Лучше пасть в бою, чем захлебываться кровью под ножом палача. Души воинов, погибших в бою, пребывают в раю; а души казненных преступников идут прямо в ад. Разве не так?
— Это у мусульман.
— У христиан тоже. Я хорошо знаю обе веры, рыцарь. До четырнадцати лет я был христианином… Правду сказать, я не верю ни в Магомета, ни в Иисуса. Поэтому мне плевать на клятвы на Коране и клятвы на Библии. Эмир не увидит твою голову. Я готов отпустить вас живыми. Отдай мне золото, что ты увез из Иерусалима, и можешь ехать, куда хочешь.
Лицо Роджера исказилось.
— Только не говори, что ты ездил в захваченный правоверными Иерусалим, чтобы поклониться святыням, — усмехнулся евнух. — Я знаю, что влечет в Сахель рыцарей креста. В городе оставалась казна ордена, и ты вывез ее.
— У госпитальеров в Иерусалиме не осталось казны, — хрипло сказал Роджер. — У тамплиеров тоже. Все отдали на выкуп людей.
— Поэтому те из них, что пребывают сейчас в рабстве, проклинают вас?
— Вы назначили непомерную цену, и золота не хватило. Люди преувеличивают богатства воинов-монахов.
— Кого ты хочешь обмануть, рыцарь? Зачем ты ездил в Иерусалим?
Роджер не ответил. И только несколько мгновений спустя сказал:
— У меня нет золота. Можешь осмотреть мои сумки и одежду, сумки и одежду моих людей.
— Я знаю, что там ничего нет, — спокойно сказал Ярукташ. — Казну не увезешь в седле. Скажу честно: если б ты вывел в долину вьючных лошадей, то сейчас походил бы на терновый куст. Я остановил своих мамлюков, когда увидел вас без вьюков. Золота нет при тебе, но это не означает, что его нет совсем. Ты где-то припрятал его, уберегая от опасности. Я думаю даже, что припрятал недалеко.
— А говорил, что я постарел!.. — вдруг усмехнулся Роджер.
Евнух заулыбался во всю ширь своего необъятного лица.
— Согласен?
— Я не верю, что ты готов вернуться к эмиру без моей головы. Ты возьмешь золото себе, а наши головы отвезешь в Иерусалим.
— Я не собираюсь туда возвращаться.
Несколько мгновений рыцарь и евнух пристально смотрели друг другу в глаза. Пока Ярукташ не покачал головой.
— Я опрометчиво сказал, что не признаю Корана и Библии, ты теперь не поверишь моей клятве. Поэтому поведаю, чем не делился ни с кем. Зародьяра знает весь Сахель, его слово тверже закона, а жирному евнуху, презираемому сарацинами и христианами одновременно, доверия нет. Но я расскажу тебе истинную правду. Я родом из бедной армянской семьи, все мои родичи — христиане. Мы долго жили обок о бок с турками и арабами, которых вы, не разбирая, называете сарацинами, и не мешали друг другу. Но Саладин объединил мусульман, затем объявил джихад, — христианам стало трудно. Мой отец решил, что заступник перед Аллахом семье не помешает. Я был красивым мальчиком, рыцарь, — местный бек заглядывался. Меня продали за четыре безанта, — кривая улыбка исказила лицо евнуха. — Это хорошая цена, конь стоит дешевле. Меня заставили принять истинную веру, а бек утолил жгучий огонь в своих чреслах…
Роджер молчал, внимая.
— Через год бек продал меня, — продолжил евнух. — Он любил только свежих мальчиков. Бек, что купил меня у прежнего хозяина, был старым и мудрым: он держал гарем и не брезговал юношами, выбирая между ними и женщинами не чаще раза в неделю — огонь в его чреслах уже угасал. Я ему нравился. Он обучил меня арабскому письму, велел затвердить Коран наизусть, много рассказывал о делах правителей Сирии. Мы ладили. Но однажды меня поймали ночью в гареме, — Ярукташ ухмыльнулся. — Бек не жаловал жен вниманием, они скучали, а меня евнухи не принимали за мужчину. По законам шариата человека, проникшего в чужой гарем, должны казнить. Однако меня не застали с женщиной, и я сказал, что забрел на женскую половину по ошибке. Бек не поверил, но не захотел меня терять. Он сказал, что такой умный и красивый юноша, как я, должен иметь право заходить в гарем, когда захочет. Старик любил такие шутки… Меня оскопили, — евнух вздохнул. — Потом бек умер, и я достался по наследству его старшему сыну Имаду, нынешнему эмиру Иерусалима. Бог не обидел меня умом, старый бек научил многому — я быстро возвысился. Имад не пошел в отца, он отважен, но не разбирается в хозяйстве — скоро я стал его правой рукой. Я командую стражей города, у меня есть личная сотня воинов, деньги и земли…
— И сейчас хочешь все это бросить? — сощурился Роджер.
— Ты свободный человек, рыцарь, тебе не понять, как это быть рабом! Угождать своему господину, его вздорным женам, терпеливо сносить гнев, которого ты не заслужил…
Роджер усмехнулся.
— Ты прав, рыцарь! — сказал Ярукташ, заметив. — Я хочу оставить эмира не только поэтому. Имад молод и глуп, он слишком много времени уделяет своим женщинам, но мало — делу. Его положение непрочно. Саладин возвысил его за храбрость. Это правильно, когда идет война. Но наступают мирные годы, которые требуют ума и изворотливости. У Имада их нет. Он неизбежно совершит ошибку и попадет в опалу, кто тогда защитит меня? У меня есть многое, но в одночасье не станет ничего. Поэтому я подарил свои земли родственникам, дал им золота — мы, армяне, всегда помогаем родным. Они примут меня в случае опалы. Но я не хочу ни у кого жить из милости, даже у близких. Ты отдашь мне казну, и я уеду в Сирию или Персию. Куплю хорошие земли, заведу табун и стану разводить лошадей. Хорошие кони нужны всем, я буду жить, как бек, никому не кланяясь.
— А твои воины?
— Пойдут со мной. Они клялись в верности мне, а не Имаду, и преданы только мне. Мой гонец, которого не заметили твои дьяволы, уцелев, не убежал, куда глаза глядят, а три дня следил за тобой, чтобы упредить меня. У него не было пищи, он спал на земле, но остался верен своему господину. Они пойдут за мной, поверь! В Персии мне нужны воины, там не всегда ласково встречают чужаков, тем более с мешками золота. Поэтому нет резона терять воинов здесь под стрелами твоих туркополов. Отдай мне золото и иди, куда хочешь.
— Придется ждать, — сказал Роджер. — Я пошлю двух туркополов, они привезут мешки.
Рыцарь тронул бока жеребца, но евнух остановил его.
— Ты уверен, что привезут? — спросил настороженно. — Не заберут себе?
— Твои привезли бы? — сощурился Роджер.
— Не знаю, — признался евнух после короткого молчания.
— Мои привезут. Они верят в клятву на Коране…
Роджер развернул жеребца и поскакал к своему отряду, не оглядываясь…

* * *

Сеиф с одним из туркополов ускакали, получив наставление от Роджера, и только тогда рыцарь подъехал к Иоакиму с Козмой. Придирчиво осмотрел их снаряжение, даже проверил, хорошо ли завязаны ремни на панцире Козмы.
— Будем ждать! — сказал коротко.
— Чего хотел евнух? — не удержался Козма.
Роджер пожал плечами:
— Чего желают все в Леванте? Золота!
— У тебя есть?
— Он считает, что да, — усмехнулся Роджер. — За золото согласен отпустить.
— Где возьмешь?
— В ущелье много камней. Я велел Сеифу не жалеть — набивать мешки доверху. Мелкими. Крупные будут выпирать, и нас разоблачат сразу.
Друзья смотрели на него, широко открыв глаза.
— Жадность застилает глаза даже умным, — сказал Роджер. — Евнух так стремится получить безанты, что даже не думает: для чего я припрятал их неподалеку? Какой в том смысл?
— Будем биться? — деловито спросил Иоаким.
Рыцарь кивнул.
— Скоро?
— Как только Сеиф приведет в ущелье отставшую пехоту. Я велел ему самых метких лучников из франков расставить на склонах, остальным спешиться и заградить путь у перевала.
— Зачем спешиться?
— Нанятые воины не умеют сражаться конными, они даже при обычном переходе отстали. Биться пешими им привычнее.
— Думаешь, справимся? — спросил Иоаким, окидывая долгим взглядом, взявшую их в кольцо сотню.
— Будь у меня десять моих рыцарей, даже не думал бы! — вздохнул Роджер и поехал к туркополам.
…Время тянулось медленно. Просто сидеть в седле на спине мирно щиплящего травку коня друзьям быстро наскучило. Иоаким первым бросил повод и спрыгнул наземь. Кузьма, оглядевшись по сторонам, последовал его примеру. Скоро и туркополы один за другим сползли с седел. Расстелив кошмы, они сначала помолились, кланяясь повисшему на южной стороне неба полуденному солнцу. Покончив с намазом, воины залезли в седельные сумки и принялись за еду. Козма с Иоакимом, пустив слюну, полезли за своим припасом…
Лишь Роджер остался в седле. Он сидел прямо, внимательно поглядывая то на войско евнуха, то вход в ущелье. Когда сарацины Ярукташа, насмотревшись на мирно обедавших пленников, без команды сотника принялись молиться и есть, рыцарь удовлетворенно улыбнулся в усы. «Отборные воины! Занимаются в поле! — мысленно передразнил он евнуха. — Совершенствуются в приемах… Настоящую кровь они видели? Чтобы сарацины воевали, как должно, над ними должен стоять Саладин! Без него вы стадо. Один рыцарь в бою стоит десятка мамлюков. Раб не жаждет умирать за хозяина, отчаянно биться за веру может только свободный человек. Саладину удалось пробудить в вас жертвенность под Тивериадой, но сейчас он далеко. Ты имеешь свободный доступ в гарем, Ярукташ, но ты не полководец. Нас надо было убивать сразу. А после пытать раненых о золоте. Выдали бы, сарацины умеют пытать. Мы тоже умеем…»
Полуденное солнце нагрело доспехи Роджера, струйки пота побежали у него по затылку и сползли на спину, но рыцарь даже не расстегнул завязки шлема. «Под Тивериадой было жарче, — думал сердито. — Сарацины жгли сухую траву, нас обдавало пламенем, а мы стояли. Посмотрим, как будут стоять мамлюки евнуха! Посмотрим…»
Время шло, а Сеифа все не было. Козма с Иоакимом, а следом и туркополы все чаще оглядывались на темный проем ущелья. Только Роджер сидел неподвижно в седле. Волноваться стали и в сотне сарацинов. Вскоре от темной массы отделился всадник и поскакал к пленникам. Это был все тот же молодой воин в синей чалме.
— Мой господин спрашивает, — прокричал он, подскакав. — Скоро ли вернутся твои воины? Или нам больше не ждать?
— Передай, что золото привезут обязательно! — ответил Роджер, с удовольствием отметив, как округлились глаза воина при слове «золото». — Осталась недолго.
Гонец ускакал, что-то выкрикивая на скаку, по сотне сарацинов пробежал громкий ропот.
— Ты ведь ничего не сказал своим мамлюкам про казну, евнух! — довольно пробормотал Роджер. — Пусть знают! Теперь они будут следить не за нами…
Сеиф с туркополом появились, когда красный диск солнца был на полпути к западу. Каждый вел на поводе лошадь, навьюченную большими кожаными мешками. Даже издалека было видно, как тяжело коням нести груз. Завидев туркополов, сарацины зароптали еще громче, строй их сразу сломался. Всадники, сначала медленнее, затем все быстрее потянулись к центру круга, где стояли пленники. Заметив это, Сеиф подхлестнул вьючных коней, направив их вперед — подальше от Роджера и его воинов.
Рыцарь выкрикнул команду, и пленники повернули к ущелью. Они ехали шагом, опустив копья и не касаясь оружия — так, как едут люди, выполнившие поставленное им условие и не ждущие нападения. Никто и не напал. Сарацины, сторожившие проход, проскакали мимом, напряженно глядя вперед — туда, где сотня сбивалась в толпу. Как только последний из воинов Ярукташа миновал маленький отряд, Роджер дал шпоры жеребцу.
Они были уже у самого входа в ущелье, когда позади раздался яростный вопль обманутых.
— Живо! — закричал Роджер, нахлестывая коня. — Не отставать!
Десяток всадников бешено ворвался в проход между двумя скалами, копыта коней застучали по каменному дну ущелья. Скалы сменились пологими склонами, поросшими кустами и старыми масличными деревьями: когда-то здесь собирали урожай, ущелье так и называлось — Масличное. Впереди показался строй воинов, перегородивших щитами узкую дорогу. Козма, скакавший рядом с Роджером, зашарил взглядом по склонам. И сразу заметил лучников. Некоторые из них таились за деревьями, другие прятались за большими камнями; но почти все были ясно различимы снизу в своих ярких сарацинских одеждах поверх кольчуг.
Пехотинцы расступились, пропустив всадников за спины, беглецы осадили коней и развернулись. Козма тут же указал Роджеру на стрелков.
— Здесь негде спрятаться! — отмахнулся тот. — Да и не зачем. Сарацины, увидев нас, перестанут глазеть по сторонам. Но ты прав, не помешает, — рыцарь поднялся на стременах и закричал страшным голосом: — Лучникам на склонах лечь и затаиться! Стрелять после нас!
Роджер хотел было еще что-то сказать, но грохот четырех сотен копыт, попиравших камни ущелья, прервал его речь. Сотня Ярукташа ворвалась в проход между скалами и понеслась навстречу перегородившей ей дорогу горстке беглецов. Пехотинцы перед рыцарем загородились щитами и выставили копья. Козма поднял арбалет, рядом заскрипели тетивы турецких луков.
При виде готовых к бою врагов, передовые сарацины закричали. Сотня подхватила клич. Конная лавина, ощетинившись копьями, вопя и гремя копытами, неслась прямо на кучку воинов, преградивших ей путь, и, казалось, в одно мгновение сметет эту жалкую преграду, разметает ее по сторонам, растопчет, размажет, вобьет в дорожный камень — и следа не останется…
Роджер поднял руку. Щелкнули тетивы турецких луков — кони передних всадников, получив стрелы в грудь, пали на колени. Переворачиваясь через голову в стремительном движении, они сбрасывали седоков, подминали их тяжелыми крупами; в горячке пытаясь встать, топтали копытами. Тетивы щелкнули еще, затем еще… Кони ржали, падали, вставали на дыбы, бились в судорогах… Барьер из мертвых и бьющихся в агонии конских тел мгновенно преградил дорогу атакующей лавине; уткнувшись в нее, она замерла, волнуясь и крича. Роджер, срывая голос, проорал команду, и лучники на склонах принялись за работу. С тридцати, сорока шагов (некоторые в азарте подходили и ближе) они били в незакрытые доспехами спины сарацин. Тяжелые, трехгранные наконечники стрел рвали кольчуги, пронзали тела насквозь — до панцирей, ребер, грудных костей; выходили наружу — острые, безжалостные, вволю напившиеся человеческой крови… Стон и крик пронесся над избиваемым войском; стоны и крики раненых и умирающих мешались с криками ярости и отчаяния живых.
Пехотинцы, стоявшие перед Роджером и его всадниками, без команды бросились вперед и принялись азартно добивать раненых и оглушенных падением с коней сарацин. Некоторые из воинов евнуха пытались отбиваться, но копья были длиннее мечей… Несчастные всадники закрывались подобранными на дороге щитами, выпавшими из мертвых рук, но это ненадолго отодвигало их гибель. Франки нападали с нескольких сторон, а щит закрывал только с одной… Двое самых ловких из спешенных сарацин сумели подобрать не только щиты, но и копья; прижавшись спиной к склону, они умело отбивали наскоки пеших франков. Одного убили метким ударом в незащищенное горло, двоих ранили в ноги. Заметив это, Роджер указал на отважную пару туркополам. Те молча натянули тетивы. Сарацины, получив по стреле в колено, сползли на дорогу, все еще пытаясь прикрываться щитами. Но в таком положении им было трудно действовать копьями; забежавшие с боков франки достали их дротиками, затем, уже тяжело раненых, долго и злобно кололи кривыми сарацинскими мечами, вымещая злобу за убитого товарища.
Будь на склонах ущелья лучники, равные по мастерству туркополам Роджера, или окажись число нападавших вдвое меньше, битва в Масличном ущелье превратилась бы в бойню, в которой сарацинам досталась бы одна участь — погибнуть бесславно. Но пехотинцы Роджера, отвыкшие от ратного труда, стреляли медленно и не слишком метко; всадников, попавших в западню, оказалась много, и командовал ими сотник, не потерявший присутствия духа. Гортанный крик, эхом отозвавший в ущелье, прозвучал над полем битвы. Сарацины в крайних рядах заслонились щитами, те, что оказались внутри, достали луки. Теперь стрелы летели вверх. Лучники Роджера были без панцирей и щитов; кольчужная рубашка, способная выдержать удар меча и дротика, не могла защитить от стрел. Трехгранные, каленые, увесистые наконечники теперь с лязгом пробивали кольчуги франков. Те падали на камни лицом вниз, и стрелы под тяжестью навалившихся тел пронзали их насквозь, буграми поднимая стальные рубашки на спинах воинов. Передовые ряды мамлюков евнуха, поняв тщету усилий преодолеть преграду из мертвых конских тел, тоже закрылись щитами, из-за которых ближние к ним лучники, стали обстреливать Роджера и его всадников. Туркополы отвечали, подняв прицел, но их стрелы, проносясь над сарацинскими щитами, летели слишком высоко, поражая дальние ряды конницы. Только арбалет Кузьмы пробивал щиты. Подбежавший Гуго взводил тетивы и подавал Кузьме готовое к бою оружие, но короткие стрелы-болты не всегда доставали врага и за щитами. Всякий раз, когда передний ряд воинов евнуха по незримой команде опускал щиты, и в лицо конным франкам вылетал, свистя, смертельный рой стальных пчел, сердца их замирали. В короткое время лучники Ярукташа убили двоих туркополов и ранили еще троих. Роджера, Иоакима и Козму спасали панцири и щиты, но кони их, раненые неоднократно, пошатывались, не в силах держать тяжеловооруженных всадников. Заметив это, Роджер приказал всем спешиться и увести лошадей. Теперь стрелы сарацин летели над головами франков, не причиняя им вреда. Но это было только короткой передышкой.
Лучники на склонах, ввязавшись в смертельную дуэль с превосходящим их по числу и мастерству противником, погибли быстро. Последние из них, уже неоднократно раненые, попытались убежать, но теперь уже сарацины вошли в азарт и расстреливали врагов, как зайцев, не жалея стрел. Вину свою за Тивериаду пехота франков смыла кровью…
Роджер наблюдал за гибелью лучников, скрежеща зубами. Когда последний франк, так и не добежавший до гребня склона, рухнул на камни, он опустил стальную личину на шлеме и велел всем изготовиться.
Прозвучала новая гортанная команда, и спешившиеся сарацины хлынули через баррикаду из мертвых конских тел. Сеиф, оставшийся невредимым туркопол и Козма стреляли по ползущей к ним человеческой реке без роздыха, но сарацин было слишком много. Под их напором сначала дрогнула и стала выгибаться, а затем рассыпалась шеренга пехотинцев Роджера. Теперь уже не было фронта противников, бьющихся в сомкнутых рядах, сражение распалось на ряд маленьких битв, в которых христиане превратились в медведей, облепленных стаями охотничьих псов.
Козму, Гуго и прибившегося к ним оруженосца Иоакима Бруно оттерли от Роджера. Рыцаря с Иоакимом прижал к склону и осадил с десяток сарацин. Сначала франки действовали копьями, но из-за тесноты и сутолоки их пришлось бросить. Роджер, прикрываясь щитом, разил мечом, Иоаким действовал кистенем. Сарацины, вначале исступленно бросившиеся на эту пару, скоро поняли, что легкой добычи не будет. Рыцарь рубил и колол дамасским клинком как мясник на бойне: после каждого его удара следовал вопль; очередной пораженный сарацин отскакивал, зажимая рану ладонью. Отскочить удавалась не всем. Двое, пораженные страшным ударом рыцаря сквозь щит, корчились в агонии на камнях дороги. Еще двое, как рухнули кулем, так и остались недвижимы — удар тяжелых гирек кистеня разбил им не только шлемы, но и головы. Остальные, отступив, вопили, размахивая кривыми мечами, не решаясь напасть.
С пехотинцами франков, оказавшимися без защиты всадников, сарацины расправились быстро. Сеиф и уцелевшие туркополы, трое из которых были ранены, отошли к лошадям и оттуда стреляли из луков в каждого, кто пытался приблизиться. Козма с двумя оруженосцами поневоле прикрывал подход к туркополам. Гуго и Бруно, закрывшись щитами, держали сарацин на расстоянии длины копья. Козма стрелял из-за их спин из арбалета. Теперь он целил не в щиты, а бил по ногам. Стоило раненому сарацину упасть, как оказавшийся ближе к поверженному оруженосец добивал врага. Длинные, остро отточенные наконечники с хрустом входили в горла, животы и промежности врагов. Копьями Гуго и Бруно владели мастерски, сейчас даже Роджер не смог бы упрекнуть. Черная и алая кровь, стекая с лезвий наконечников, пятнала камни дороги перед рослыми оруженосцами, словно предупреждая сарацин об опасности пересекать незримую черту, отделявшую их от осатанелых франков.
Сотник Ярукташа понял тщетность усилий воевать на два фронта. Последовала новая команда, и два десятка сарацин, забыв о Козме и туркополах, набросились на Роджера с Иоакимом. Одни тыкали в рыцарей наконечниками копий, другие стреляли из луков, третьи, с мечами наизготовку, ждали, когда враги ослабеют настолько, что можно будет, не опасаясь, схватиться с ними врукопашную. Рыцарь и Иоаким были одеты в кольчужные ноговицы, стальные рубашки с длинным рукавом и кольчужные перчатки, поэтому слабые удары копий (сарацины теснились на узком пространстве дороги и не могли размахнуться, как следует) поначалу не причинили им вреда. Но враги тщательно ловили каждый удобный момент, когда рыцари отводили щиты для ответного удара, каждую щель и спайку в их панцирях лучники сарацин пробовали на прочность. И эта тактика начала приносить успех. Несколько стрел вонзились между пластин панциря Роджера (его сарацинские лучники обстреливали с особым неистовством), досталось и Иоакиму. Роджер, отбивая очередной приступ врага, вдруг зашатался и упал на колени. Увидев это, сарацины радостно завопили.
— За мной! — вскричал Козма и, подхватив обломок копья, ринулся на сарацин.
Его порыв был столь отчаян и нелеп, что сарацины, ожидавшие от врагов чего угодно, но только не такого, на мгновение растерялись. Козма же, орудуя обломком древка, как дубиной и буквально сметая сарацин со своего пути, расчистил себе проход к рыцарю и Иоакиму. Гуго и Бруно, вначале растерявшиеся, присоединились к Козме, и теперь четверо воинов (шатающегося Роджера оттеснили к склону), заслонившись щитами, готовы были противостоять врагу.
Сарацин это не смутило. Быстро оправившись от неожиданного нападения, они вновь повели планомерную осаду. Более того, растянувшийся фронт противников позволил им с большей пользой использовать свое численное превосходство. Убедившись в меткости ударов копий Гуго и Бруно, они перестали наваливаться на франков скопом, перепоручив опасную работу лучникам. Те, отойдя за спины копейщиков, стали выискивать незащищенные места на телах франков, пуская в них стрелы, всякий раз, когда представлялась возможность. Тяжелые наконечники градом барабанили по щитам франков, застревали в окованном металлом дереве, и скоро щиты стали походить на спины диковинных зверей, у которых вместо шерсти растут на теле палки с оперением. У Гуго и Бруно были длинные миндалевидные щиты, но крупные оруженосцы не помещались за ними целиком, поэтому узкий нижний край щита не закрывал их ноги с боков. Сарацины быстро усмотрели это, как и то, что на оруженосцах нет кольчужных ноговиц. Сначала вскрикнул Гуго, затем застонал Бруно. Скосив взгляд, Козма увидел: в икре каждого торчало по стреле.
— Перестреляют, нахрен! — крикнул ему Иоаким, ощерясь. — Стоять здесь — ждать смерти. По сигналу бросаемся в атаку. Все равно помирать, так хоть не мишенью…
Козма кивнул и вытащил из ножен свой дамасский клинок. Поднял его над плечом, целясь острием вперед.
— Не забыл уроков, — усмехнулся Иоаким. — Умеешь. А брезговал…
— Жалко резать живых людей! — вздохнул Козма.
— Привыкай! Пригодится… Ну, славяне, а также примкнувшие к ним франки!.. — Иоаким не успел закончить фразу.
Десяток всадников в доспехах и копьями наперевес вылетели из дальнего конца ущелья, где еще совсем недавно теснились оставшиеся в живых туркополы, и ринулись на опешивших сарацин.
— За раны Христовы! — проревел скакавший впереди рыцарь. — Бей язычников!
Сарацины не успели изготовиться, чтобы отразить неожиданное нападение, как всадники разметали их по сторонам ущелья и, бросив застрявшие в телах врагов копья, стали ожесточенно рубить мамлюков мечами. Те метались, пытаясь выбраться из западни. Однако неизвестные рыцари отрезав их от баррикады из конских тел, теснили к склонам и рубили, кололи… Когда сотник Азад, безуспешно пытавшийся организовать оборону, пал с разрубленной головой, мамлюки стали бросать оружие. В горячке, всадники зарубили и нескольких сдававшихся, но затем опустили мечи. Воспользовавшись моментом, евнух в блестящих доспехах вышел из-за спин своих воинов.
— Эмир Иерусалима даст за меня выкуп! — сказал он, протягивая свою саблю предводителю конников.
Тот сделал знак, и один из всадников забрал саблю. Сам же предводитель вытер окровавленный меч о гриву коня, бросил его в ножны. Затем снял с головы шлем с забралом. Оказалось, что рыцарь совсем молод — юноша с нежным пушком на щеках. Спрыгнув с коня, он подошел к Роджеру, которого поддерживали с двух сторон Иоаким и Козма, поклонился.
— Я Рено, оруженосец покойного барона д'Азни. Баронесса, моя госпожа, будет рада видеть тебя, рыцарь, и твоих спутников в своем замке.
— Где мой конь? — прохрипел Роджер, невидящим взором глядя сквозь юного рыцаря. — Где сумка? Принесите! Раны Господни! Как больно…
Он пошатнулся и стал сползать на дорогу…

10

Пленные сарацины и воины Рено до темноты растаскивали завалы из мертвых тел и конских трупов, собирали оружие, сгоняли в табун уцелевших лошадей. Сносили раненых. Только к концу этой тяжкой работы пришло осознание размеров резни, случившейся в Масличном ущелье. Из франков, примкнувших к Роджеру в греческом селении, пали почти все; уцелели только Гуго и Бруно. Погибли трое из семерых туркополов (один скончался от ран). Из сотни Ярукташа чуть более десятка попали в плен, еще столько лежали ранеными, двое или трое, воспользовавшись суматохой, успели убежать. Никто их не преследовал — было не до того. Остальные сарацины лежали недвижимо на холодных камнях, скорчившись или вытянувшись во всю длину тела, лицом вниз или обратив неподвижный взор к усыпавшим небо равнодушным звездам.
Козма, еще не остыв от битвы, занялся ранеными. Сначала осмотрел Роджера. Ему стоило большого труда заставить рыцаря отложить тяжелую седельную сумку, которую принесли туркополы, и снять одежду. Роджер уступил только после долгих уговоров, но и после них лежал, сжимая правой рукой поклажу. С него осторожно, предварительно обломав древки стрел, стащили панцирь и кольчугу, затем мокрые от крови полукафтан и рубашку. Большинство ран на теле рыцаря оказались неопасными — стрелы, попадая в промежутки между стальными пластинами панциря, теряли силу и входили в тело неглубоко. Но Роджер потерял много крови. Одна стрела, войдя в слабое место панциря, едва не стала роковой — вонзилась меж ребер почти на длину острия. Вытащить ее рывком Козма не решился: помнил про обломок наконечника, погубивший руку Ги. Сунув в зубы Роджера рукоять его же кинжала-мизекордии, Козма достал короткий нож с толстым лезвием, резким ударом всадил его между ребер рыцаря, рядом с наконечником. Следивший за его действиями Сеиф, охнул и покачал головой. Козма нажал на рукоять ножа, раздвигая затрещавшие ребра (Рождер замычал и задергался), и только затем осторожно вытащил левой рукой ослабший в ране наконечник.
— Якши! — зацокал языком Сеиф.
Он придержал обмякшее тело Роджера, помогая Козме зашивать и бинтовать раны. Затем они прикрыли потерявшего сознание рыцаря одеждами, после чего Козма занялся туркополами. Ран у тех тоже оказалось много, но все мелкие. У Гуго и Бруно стрелы зацепили лишь мякоть икр; после того как Козма, сломав древки у наконечников, достал стрелы и перебинтовал ноги, оба оруженосца, прихрамывая, бодро отправились собирать добычу. Предводительствовал ими Иоаким. Он вообще отказался от помощи Козмы, самостоятельно повытаскивав неглубоко застрявшие в его могучем теле стрелы.
Ждавших помощи лекаря сарацин оказалось куда больше, да и раны у них оказались тяжелыми. Сеиф, видя, что Козма вознамерился лечить врагов, зароптал, но случившийся рядом Рено прикрикнул на туркопола. Тот нахмурился, но подчинился. Однако наотрез отказался содействовать Козме в раздевании беспомощных врагов. Сердито сплюнул, но остался рядом. К удивлению Козмы, помогать вызвался Ярукташ. Стащив с себя серебряный панцирь (его, как ценную добычу, сразу унесли воины Рено), он остался в шелковом халате и таких же шароварах, которые не побоялся запятнать обильно вытекавшей из ран кровью. Тенью следуя за Козмой, он безропотно снимал одежды с раненых, приподнимал и переворачивал их, повинуясь малейшему знаку лекаря.
Удары мечей всадников Рено оказались ужасны. Отрубленные руки, распоротые животы, из которых вываливались сизые внутренности, колотые раны груди… Осмотрев очередного несчастного мамлюка, Козма только вздыхал и качал головой.
— Правоверного нужно хоронить до заката солнца! — вздыхал Ярукташ, смиренно складывая на груди руки.
После этих слов к обреченному подходил Сеиф и точным ударом шилом в ухо превращал живого в покойника. Козма морщился, но не возражал. Лишь четверо из одиннадцати сарацин подавали надежды на жизнь; ими Козма и занялся. Евнух внимательно смотрел, как лекарь обмывает тела уксусом, зашивает раны, затем бинтует их. Подносил куски полотна и шелка, которые сам же находил в горе сваленной добычи, пыхтя, помогал закреплять бинты и одевать раненых.
— Что так стараешься? — спросил Козма, когда они закончили работу. — Дружбы ищешь? Так я не начальник.
— Дружить надо не с самым главным, а самым умным, — смиренно ответил Ярукташ, пряча лукавые искорки в глазах.
— Льстец! — усмехнулся Козма. — Научился во дворце эмира.
— Похвала приятна даже мудрым, — не стал спорить евнух. — Но ты действительно умен — я понял это еще в Иерусалиме. Очень переживал, что после того, как эмир отпустил вас с другом на волю, ты не захотел остаться. Мы б ладили. Ты лучший лекарь из всех, кого я видел. Хотел бы стать твоим учеником.
— Не поздно?
— Учиться всегда не поздно, — возразил Ярукташ. — Никогда не знаешь, что может пригодиться в жизни.
— Ты такой сладкий — хоть к ране прикладывай! — хмыкнул Козма. — Днем хотел нас убить.
— Как раз не хотел, думать решить дело миром, — заторопился евнух, но Козма, отмахнувшись, пошел к костру, пылавшему рядом с раненым Роджером. Над огнем уже кипел котел, от которого тянуло аппетитным парком, на углях шипело и скворчало нечто вкусное. Оба оруженосца суетились рядом. С помощью их Козма переодел все еще пребывавшего в беспамятстве рыцаря в чистую одежду, уложил его на кошму, примостив под голову дорогую сердцу Роджера седельную сумку. Затем все же заставил Иоакима стащить с себя рубаху и обработал его раны. Уксус лился на живое мясо, Иоаким шипел от боли, но не ругался. Терпел, и когда Козма зашивал раны.
— Мясник! — буркнул Иоаким по-русски, когда лечение закончилось. — Садист! Когда-нибудь не выдержу…
— На себя посмотри! — засмеялся Козма, пряча иголку в сумку с инструментами. — Кто кромсал бедных сарацин, как маньяк?
— Некоторые чистюли убили из арбалета втрое больше, — ехидно отозвался Иоаким. — С безопасного расстояния, без всякого вреда для здоровья. В отличие от честных воинов, не жалевших живота своего в передовых рядах…
— Наливай! — прервал его Козма, извлекая из горы трофеев серебряный кубок. — Знаю ведь, что нашел…
Иоаким без долгих уговоров достал сосуд и наполнил кубок друга. Щедро набухал напитка и себе. Вопросительно глянул на Гуго с Бруно. Те засуетились, роясь в добыче, но отыскали какие-то чаши. Робко протянули господину. Тот демократично напустил оруженосцам влаги до краев. Встал.
— Помянем братьев наших, погибших на этом поле! — сказал Иоаким по-латыни. — Да сотворит им Господь вечную память и упокоит в царствии своем!
— Аминь! — подтвердил Козма.
— Амен! — повторили оруженосцы.
Все четверо осушили кубки и расселись на кошмах. Гуго расторопно подал на трофейном серебряном блюде куски жареного мяса, которые успел приготовить на углях.
— Вкусно! — оценил Козма, прожевав. — Это что?
— Конская печень, — пояснил Иоаким. — Битых лошадок много, но мясо их жесткое, да и воняет потом. Печень — в самый раз!
— Хорошо, что не человечья! — отозвался Козма. — С вас станется, добытчики.
— Обижаешь! — надулся Иоаким.
— Зато выпивка хороша! — продолжил Козма. — Это сикер?
— Возможно. Какая-то водка. Или спирт. В сарацинских сумках нашли. Может, евнух твой прикладывался — ишь, издалека посматривает! Только фиг ему обломится! А водка славная — в голову ударило. Не знаю, как будет поутру, но сейчас хорошо.
— Не забудь закусить!
Друзья принялись за еду. Гуго ловко выхватывал из котла кинжалом огромные куски вареного легкого и печени, бросал их на блюдо. Каждый из четверых у костра брал понравившийся кусок на лепешку и жевал, хукая на горячее и слизывая с губ вкусный мясной сок.
— Повторим! — предложил Козма, протягивая кубок.
Иоаким молча потянулся за баклагой. Пока он наливал, Гуго с Бруно смотрели на друзей с нескрываемым обожанием.
— Что это вы? — удивился Козма.
— Можно мы будем служить вам всегда! — выпалил Гуго.
— Почему?
— Вы добрые люди. Рыцари, но не гнушаетесь делить стол с простыми воинами. Вас любит Господь.
— С чего взял?
— Вы уцелели в жестокой сече, где погибло столько воинов! На тебе, господин, даже ран нет, хотя мы видели, как стрелы летели в тебя роем! И падали бессильные под ноги… Из всех наших остались живы только мы — потому что стояли рядом с вами. Это милость господня…
— Говорил я тебе, что здесь люд наблюдательный! — сказал Козма Иоакиму по-русски. — Все подмечают. Это не у нас: бежишь утром на работу на автопилоте, по сторонам не смотришь… Кстати, почему, Аким, на тебе раны есть, а на мне — ни царапинки? Почему стрелы, летевшие в меня, падали бессильные?
— Будет тебе! — ответил Иоаким, притворно роясь в сумке.
— Свой блок на меня повесил?
— Ты ж стоял со своим арбалетом, как телеграфный столб в чистом поле. Чудо, а не мишень! Я хоть за щитом прятался…
— Скотина!.. А если б выглянул из-за щита — и тебе в глаз?!
— Если бы да кабы… — пожал плечами Иоаким. — Что сейчас считаться? Подержал немного блок, когда рядом стояли, потом уже сил не было. Сам знаешь, долго не могу. Когда ты с дубиной на сарацин набросился, я еле шевелился…
— Собирался хоть раз тебя спасти. Надоело быть обязанным жизнью. Скоро пальцев на руках не хватит все случаи пересчитать.
— Ты свой счет оплатил и закрыл.
— Не припомню.
— Когда вышел в то утро на дорогу.
— А ты бы не вышел?
— Не знаю…
— Может, и вправду следовало остаться в лесу и позволить сарацинам тебя увести, — задумчиво сказал Козма. — Вызвал бы затем по рации Диму Колбина, тот прилетел на автожире, и мы бы этих козлов из автомата…
— Хорошая мысля приходит апосля?
— Просто побоялся, что они тебя на месте прирежут. Ты ж у нас в языках не силен. Сказал бы не то…
— Знал я, что сказать. Но все равно спасибо. Без тебя не выбрались бы.
— Рано благодарить! — заметил Козма, оглядываясь на мрачные холмы из конских и людских трупов (языки пламени выхватывали их темноты). — Не дошли пока…
Он вдруг заметил, как оба оруженосца с напряженным вниманием следят за их беседой, переводя взоры с лица Козмы на лицо Иоакима — и наоборот.
— О людях забыли! Они, наверное, думают: из-за них спорим!
— Вы будете с нами все время, что мы останемся в Леванте, — сказал Иоаким оруженосцам по-латыни.
— Это долго? — поинтересовался Гуго.
Иоаким в ответ только пожал плечами. Оруженосцы понурились.
— Дай им денег! — посоветовал Козма. — Здесь это главная награда. Награбил, ведь? Мародерствовал?
— Здесь нет мародерства, — спокойно ответил Иоаким, — Только добыча. Ее мы собирали по древнему праву и в полном согласии с другими победителями. Договорились. Сеиф забирает обратно коней, что продал нам в греческом селении, а также оружие и снаряжение павшей пехоты. Возвращает свое, короче. Рено приватизирует лошадей убитых сарацин, их снаряжение. Нам с тобой и оруженосцам выделяют десять коней на всех по нашему выбору. Что каждый нашел на мертвых телах, принадлежит только ему.
— А Роджеру?
— Ему ничего не надо. Он святой.
— Кто так решил?
— Ты не заметил? Мы бились дважды до Масличного ущелья, он не взял себе даже гвоздя.
— Если вдруг возмутится вашим дележом?
— Каждый отдаст ему треть добычи.
— Все предусмотрели… Так есть деньги?
Иоаким полез в кошель, высыпал на ладонь груду монет и стал двигать их на ладони, пытаясь рассмотреть достоинство при свете костра. Козма молча сгреб все и высыпал на одежду, прикрывавшую колени Гуго.
— Поделите поровну! — сказал на лингва-франка. — Это вам за хорошую службу!
Оруженосцы кинулись целовать руки друзей. Затем увлеченно занялись дележом.
— Лихо! — мрачно прокомментировал Иоаким по-русски. — Сами-то с чем останемся?
— Только не говори, что отдал последнее!
— У нас, как у компьютера, есть защита от дурака, — согласился Иоаким. — Но тебе ничего не покажу. Опять раздашь. Ты у нас святой, вроде Роджера.
— Я справедливый. Где мы были бы, если б парни не прикрыли нам спины?
— Здесь это делают за меньшую плату, — вздохнул Иоаким. — Из верности к господину. К щедрости не привыкли. Разбалуешь мужиков! В следующий раз поленятся без денег.
— Наоборот — будут ревностнее в бою. Пусть радуются! Им тоже досталось. С такими ранами у нас лежали бы в клинике да охали. А они еще добычу собирали, еду готовили.
Друзья замолчали. Их размышления прервал окрик. Воин Рено, охранявший пленных, преграждал дорогу направлявшемуся к костру Ярукташу.
— Пусти его! — велел Иоаким.
Охранник отступил. Евнух подошел и склонился в поклоне.
— Господин, ты добрый человек, — сказал, глядя Козме в глаза. — Вели дать моим воинам хотя бы воды.
— А то есть хочется, аж переночевать негде! — хмыкнул Иоаким.
Козма глянул на оруженосцев: они уже закончили делить деньги.
— Дайте сарацинам воды и хлеба! Помогите им разжечь костер — ночи холодные.
Гуго с Бруно духом бросились исполнять приказ.
— Может, им еще спинку почесать? — ядовито осведомился Иоаким по-русски. — Я могу. Кистенем…
— Они ж пленные!
— Нас с тобой в плену не больно-то кормили! Забыл?
— Их не учили принципам гуманизма.
— Откроем курсы? Для аборигенов двенадцатого века?
— Будет тебе! — нахмурился Козма. — Что набросился?
— Не могу забыть лица, с какими они в меня копьями пыряли.
— Ты в ответ тоже не улыбался…
Козма посмотрел на евнуха. Тот стоял, прислушиваясь и внимательно поглядывая на друзей. Козма указал ему место на кошме рядом с собой. Ярукташ с готовностью присел.
— Не дам! — мрачно сказал Иоаким, убирая сосуд с водкой. — Самим мало!
— Ему нельзя — мусульманин.
— Видел я этих правоверных! В три горла хлещут! Ладно кормить, но еще и выпивка… Слишком много счастья гаду!
Козма придвинул евнуху блюдо с вареной конской требухой. Тот жадно набросился на мясо. Но ел аккуратно, подхватывая капавший с кусков сок ломтиком лепешки. Насытившись, запил ужин кубком воды и снова поклонился.
— Ты настоящий рыцарь, господин! Ешь за одним столом с побежденными. В Сахеле так поступает только Саладин, да продлит Аллах его дни!
— Прежде, чем сесть за стол после битвы, твой благородный господин велел зарезать три сотни пленных воинов-монахов, — сердито сказал Иоаким. — А одного зарубил лично — прямо у стола.
— Господин говорит о рыцаре Рено, известного также под именем Шатильон, — наклонил голову Ярукташ. — Саладин действительно убил его. Рыцарь был виноват перед султаном. Он много лет безжалостно грабил караваны правоверных, многих убил, нагло держал взаперти захваченную им сестру Саладина. Даже в плену он вел себя непочтительно: взял кубок с водой, который султан дал в руки королю франков.
— А чем провинились воины-монахи?
— Они столько досаждали султану! Грабили наши селенья, убивали людей… Не было у правоверных более ярых врагов. Султан поступил жестоко, но справедливо.
— А главное — мудро! Нет людей, нет и проблем…
— Осмелюсь спросить господина, — вновь склонился Ярукташ. — Что он намерен делать с нами?
— Резать не будем, не бойся! — хмыкнул Иоаким.
— Сарацин взяли в плен воины Рено, — сказал Козма. — Вы его трофей. Он и будет решать.
— Вы тоже сражались с нами, поэтому имеете право на свою часть добычи.
— Ты это к чему? — заинтересовался Иоаким.
— Возьми меня, господин, к себе, — поклонился Ярукташ Козме. — Поверь, я буду полезен.
— Конечно! Такое счастье! — развел руками Иоаким. — Это то, о чем мы мечтали всю сознательную жизнь.
— Вы чужие люди в Сахеле, — невозмутимо продолжил евнух. — Вы не знаете людей, обычаев, дорог… Я могу стать хорошим проводником и помощником.
— Дело говорит! — согласился, подумав, Козма. — Тебе-то какой интерес нам помогать? — спросил Ярукташа.
— Юный рыцарь посадит меня в подвал, где я буду долго ждать выкупа. Еще и цепью к стене прикуют. Вы путешествуете, с вами лучше.
— Рено не отдаст пленника, за которым стоит выкуп, — сказал Иоаким.
— У него мои доспехи и меч, — возразил Ярукташ, — он уже получил много. Выкуп за меня сейчас истребовать сложно. Эмиру Иерусалим проще направить к замку баронессы две сотни воинов, и Рено будет вынужден лично вывести меня за ворота. Объясни ему это, господин, и он не станет возражать. Особенно если ты присовокупишь к словам пару коней из своей добычи.
— Он и про коней знает! — всплеснул руками Иоким. — Вот лиса!
— Франки разговаривают громко, а у меня хороший слух, — ухмыльнулся евнух.
— Я поговорю с Рено, — сказал Козма.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Ты ему клятву на Коране дай! — посоветовал Иоаким. — Желательно на коленях.
— Он умный человек, — задумчиво произнес Козма.
— Тогда почему несчастный? Зачем полез с нами в драку?
— Я не знал, что у вас столько воинов, — смиренно сказал евнух.
— Вас было вдвое больше!
— Когда имеешь дело с Зародьяром, надо, чтоб больше было вдесятеро.
Иоаким несколько мгновений недоуменно смотрел на Ярукташа, затем сообразил:
— Это ты о Роджере?
— Здесь его зовут Зародьяр. У него еще есть прозвище: Волк Пустыни.
— Почему пустыни?
— Зародьяр двадцать лет был комтуром крепости на краю аравийской пустыни. Он много раз ходил в походы на сарацин, и всегда бил их. Однажды он схватился с войском Саладина; тогда тот еще не был султаном, и его звали просто Юсуф. У Юсуфа мамлюков было втрое больше, но Зародьяр разбил его войско, преследовал бегущих до ночи и едва не пленил будущего султана. Роджер, как вы его зовете, — лучший воин в Леванте. Одно имя его вызывает трепет у сарацин. Если бы под Тивериадой войском франков командовал Зародьяр, нас не спас бы даже Аллах. Но всемогущий вмешался, помрачив ум короля Иерусалима, и тот решил вести рыцарей сам. Зародьяра он отослал в отряд Раймунда Триполийского, дабы всю славу снискать самому. Раймунд выступил на Саладина первым, его пропустили вглубь войска, а затем окружили со всех сторон. Франки неминуемо должны были погибнуть, но среди них оказался Зародьяр… Раймунд с лучшими своими рыцарями пробился обратно, потому уцелел, а король попал в плен.
— Погоди… — медленно сказал Иоаким. — Комтур, начальник крепости?.. Это ж в рыцарских орденах! Роджер — монах?
— Госпитальер, их еще называют иоаннитами. Ты не знал?
— Мы присоединились к нему Иерусалиме, где он представился бароном.
— У него был чужой фирман. На самом деле Зародьяр — комтур приморской крепости Маргат в Антиохии. Это большая и очень важная крепость. Ее передали госпитальерам в прошлом году, и Зародьяра перевели туда из пустыни, так как лучшего комтура для Маргата невозможно найти. Зная, что он там повелевает, Саладин даже не приступал к Маргату. Зародьяр для султана — самый опасный враг в Сахеле.
— Вы так зло преследуете Роджера за его прошлые дела? — спросил Козма.
Ярукташ внимательно посмотрел на него и, не отвечая, склонился в поклоне.
— Угораздило нас связаться! — буркнул Иоаким по-русски. — Этот Роджер, насколько я понял, здесь как красная тряпка для быка.
— Не договаривает евнух, — покрутил головой Козма. — Темнит. Поймать или убить знаменитого воина — большая честь, но Саладину, думаю, не до Роджера. Королевство франков разбито, идет осада последних крепостей… Кому интересен одинокий герой с десятком воинов?
Ярукташ словно понял его слова. Встал и, поклонившись, пошел к своим. Никто его не удерживал. Тем временем, исполнившие поручение господина, Гуго и Бруно возвратились к костру, растянулись на кошмах. Захрапели.
— Возьми его! — раздался хриплый голос.
Друзья обернулись. Роджер полусидел, опираясь на локти, глядя на Козму лихорадочно блестевшими глазами.
— Возьми евнуха, если так решил, — повторил рыцарь. — Рено скажешь, что я беру его в счет своей добычи.
Козма глянул на друга, и тот без дополнительного приглашения наполнил чашу из баклаги.
— Что это? — спросил рыцарь.
— Будет не так больно, — успокоил Козма. — Выпей!
Роджер осушил кубок, сморщился. Козма взял у него чашу и зачерпнул из котла.
— Теперь бульончика!
Рыцарь послушно выпил.
— Еще?
Роджер покачал головой.
— Есть будешь?
— Не хочу.
— Ну и правильно! — одобрил Козма. — Пусть организм отдохнет. Ему силы для исцеления нужны.
— Думаешь, исцелюсь?
— Наконечник стрелы вошел неглубоко, но наверняка задел легкое. Кровь истекла тебе в грудь. Если ее немного, то поправишься. Если задело крупный сосуд… На все воля Божья.
— Я понимаю в ранах: я госпитальер. У меня небольшая лихорадка и слабость, это обычно, когда теряешь кровь. Но почему так больно?
— Наконечник задел нерв. Это не угрожает жизни, но придется терпеть. Я помогу.
Козма приложил ладонь к голове Роджера, несколько раз надавил пальцами в одному ему известных точках. Роджер вздохнул и обмяк.
— Бери евнуха, — сказал тихо. — Коней взамен не давай. Они нужны: наших ранили. Выбери хороших — Сеиф поможет.
— Считаешь, Ярукташ пригодится?
— Главное, как считаешь ты.
— Почему?
— Тогда, в башне, я не хотел, чтобы туркополы спускались по веревке, но ты убедил меня — и мы спаслись. В селении я не хотел брать воинов, но ты настоял. И спас нас во второй раз. Десять всадников сарацины растоптали б в миг, а моя голова сейчас лежала б в мешке. Теперь я понял Иоакима. Поступай, как знаешь, и пусть Господь ведет тебя путями своими! Он послал мне тебя по милости своей, и я принимаю его волю…
Роджер откинулся на кошму и прикрыл глаза.
— Дошло до старика, — тихо сказал Иоаким по-русски, когда рыцарь ровно задышал. — А то за меч хватался!..
— Говорил я, что люди здесь наблюдательные, — ответил Козма. — Телевизора нет, газет нет, радио — тоже. Свободного времени — навалом, проводят его в созерцании.
— Не прибедняйся! Ты и в родной земле не простой человек. Это беда для страны, что ты не президент.
— Хорошо, что настоящий президент не слышит.
— Я могу сказать ему по возвращении.
— Хвастун!
— И скажу! — заупрямился Иоаким. — Думаешь, струшу?! После того, что мы с тобой здесь пережили?
— Здесь смелым быть легко — отвечаешь лишь за себя. Там жены, дети, родители, братья и сестры… Взвешиваешь, как твой поступок скажется на них…
— Испугался? — сощурился Иоаким. — Слабо в президенты?
— Оно мне нужно? Чтобы вся моя жизнь и жизнь близких стала доступна всем? Чтобы каждый обсуждал фигуру и прическу жены, мою манеру, одеваться, ходить, разговаривать, сидеть за столом?..
— Все-таки трусишь…
— Послушал бы кто! — вздохнул Козма. — Сидят два больных на голову у костра в Палестине. Конец двенадцатого века, вокруг залитое кровью поле битвы, а они и делят президентский пост в двадцать первом веке… Шиза! Маразм в квадрате!
— Я буду твоим доверенным лицом.
— Лучше сразу премьером!
— Думаешь, не смогу?
— Сможешь. Но страна не переживет.
Иоаким надулся.
— Я б и в дворники пошел! — вздохнул Козма. — Лишь бы дома…
— Вернемся! — обнадежил Иоаким.
Козма обвел взглядом темневшие по обеим сторонам ущелья холмы из трупов людей и коней, и ничего не ответил…

* * *

Рено появился, когда друзья уже вознамерились спать. Иоаким завздыхал, узрев у костра рослого оруженосца, но баклага его осталась не потревоженной: Рено принес свою. В ней оказалось вино: густое, терпкое и сладкое; друзья с удовольствием поддержали компанию, хотя Козма и качал головой, представив, что будет с их головами следующим утром. В благодарность за угощение, Козма выловил из котла оставшиеся куски горячего мяса, и оруженосец покойного барона с удовольствием съел все, что навалили ему на блюдо.
Вино или еда подействовали, но Рено мгновенно согласился отдать евнуха в счет добычи Роджера. Уловив его благоговение перед знаменитым рыцарем Леванта, Иоаким тут же выпросил у оруженосца пять коней дополнительно к прежней добыче. Козма украдкой показал другу кулак, но тот, опять же за спиной гостя, продемонстрировал в ответ язык.
— Как вы забрели сюда? — спросил Козма, когда Рено насытился.
— Баронесса послала нас в греческое селение: дошел слух, что там прячутся воины из армии короля, — ответил Рено. — Мне велели принять их на службу: после битвы у Тивериады в замке осталось только десять моих воинов.
— Ты взял с собой всех? — удивился Иоаким. — Бросил госпожу без защиты?
— Десять ее тоже не защитят! — возразил оруженосец. — Приступ врага им все равно не отразить, а с ворами, случись им полезть на стены, справятся слуги.
— Продолжай! — попросил Козма, еще раз показав другу кулак.
— В селении мы узнали, что проходивший рыцарь забрал всех франков, а также подать, причитавшуюся баронессе. Решили вас догнать.
— Чтобы вернуть деньги?
— Деньги не важны. Баронесса велела приглашать в замок всех рыцарей, что встретятся на пути — мы нуждаемся в воинах. Поэтому я решил догнать ваш отряд. Не ожидал, что придется ввязаться в битву.
— Жалеешь?
— Сражаться рядом с комтуром Роджером — счастье для любого рыцаря Леванта! — воскликнул Рено. — Такая победа! Перебить почти всех сарацин, оставшихся взять в полон!.. Конечно, это победа Роджера, — спохватился оруженосец. — Мы прискакали к концу битвы.
— Зато как нельзя вовремя, — заметил Иоаким.
— Вы бы справились сами, — учтиво ответил Рено.
— Сомневаюсь! — вздохнул Козма.
— Кто в Леванте не мечтал ходить на сарацин вместе с Роджером?! — продолжил Рено. — Комтур не знает поражений. Десять всадников и три десятка пеших воинов против отборной сотни сарацин! Я никогда не видел таких битв!
— А под Тивериадой?
Оруженосец понурился.
— Язычники расстреляли хоругвь моего господина, барона д' Азни, из луков, — сказал неохотно. — Уцелел один из пяти. Барона ранили, мы отвезли его в замок, где он и умер. Погибли все рыцари д' Азни, никого не осталось.
— А ты?
— Барон обещал посвятить меня в рыцари после битвы. У меня и пояс был готов. Не понадобился.
— Пригодится! — утешил Козма. — За сегодняшнюю битву я возвел бы в рыцарский сан тебя, и всех твоих воинов.
— Ты вправду сделаешь это?! — просиял Рено.
— Я чужеземец и не знаю ваших обычаев, — сказал Козма, переглянувшись с Иоакимом. — Лучше Роджер.
— Комтур посвятит меня в рыцари?! — обомлел оруженосец. — Сам Роджер? Ты не шутишь?
— Мы уговорим его, если станет возражать. Но он не станет. Роджер вспомнит, кому обязан жизнью.
— Я… Я…
Рено так и не нашелся, что ответить, вскочил и убежал, радостный, в темноту.
— Как легко сделать человека счастливым! — вздохнул Иоаким.
— Ты не радовался, получив диплом? — возразил Козма. — Звание рыцаря здесь важнее.
— Под это дело можно было еще пяток коней содрать, — с сожалением заключил Иоаким. — За хлопоты.
— Хватит! — протянул ему Козма забытую оруженосцем баклагу.
— И то, — согласился друг, разливая по кубкам. — За новоиспеченного рыцаря Рено и его воинов! Дай Бог им здоровья, добычи побольше и поменьше ран.
— За нового друга в Леванте! — поднял свой кубок Козма.
Иоаким внимательно посмотрел на друга.
— Говорил же: беда стране без такого президента! И почему умные люди избегают власти, зато всякая шваль лезет на выборы?
— Сам и ответил, — сказал Козма, осушив кубок. — Или разъяснить?
— Оскорбительны мне ваши речи, рыцарь! — величественно ответил Иоким, нетвердо выговаривая слова. — Мне, воеводе княгини Ярославны, доблестному победителю сарацин в Леванте, кандидату исторических наук, горько слышать от какого-то лекаришки упреки в умственной неполноценности. Вызываю тебя, рыцарь, на бой: на мечах или копьях, верхом или пешими на утоптанной земле, на смерть или до первой раны! Жду на рассвете ваших секундантов!
— Они обязательно придут! — заверил Козма, отодвигая подальше баклагу с вином. — В белах халатах и с крылышками.
— Заметано! — кивнул Иоаким и повалился на кошму.
— Не навоевался! — вздохнул Козма, накрывая друга свободной кошмой. — Большой и сильный, а совсем ребенок…
Затем он сел у костра и долго смотрел на пляшущие перед ним языки пламени…

11

Пока служанка расчесывала и заплетала длинные волосы Алиеноры, баронесса пристально разглядывала себя в зеркало. Изделие мастеров из Венеции, забранное в изящную серебряную оправу, некогда обошлось барону д' Азни в годовую подать целого селения. Но зеркало этих денег стоило. В чистом полированном стекле ясно отражалось юное лицо Алиеноры: пухлые, чувственные губы, большие синие глаза, аккуратный носик и косы, цвета спелой пшеницы, уложенные поверх гладкого, без единой морщинки лба.
— Побелить щеки? — спросила служанка, пристраивая на голове баронессы золотую диадему с камнями.
— У меня траур! — отказалась молодая вдова.
Алиенора кривила душой: не хотелось портить нежную кожу щек дамасскими белилами. Перед мужчинами высокородной даме принято появляться набеленной, но это так старит! Ей и без того почти двадцать пять! Скоро никто не посмотрит в ее сторону!
Алиенора смутилась, уловив неискренность собственных мыслей. Посмотрят, да еще как! И не только этот мальчишка Рено, который рыдает всякий раз, когда она отказывает ему во взаимности, но и суровые, мужественные рыцари, славные своими походами и военными подвигами. Как они обхаживали ее в Антиохии! Семеро просили у отца ее руки, ну, может, шесть, но ей говорили, что семеро… Отец выбрал барона д'Азни, самого богатого и родовитого из претендентов. Барон так полюбил Алиенору, что еще до свадьбы велел изгнать из замка всех наложниц-сарацинок и даже продать их куда подальше! Он целовал ей руки и называл своей королевой. Они были счастливы!
Алиенора вздохнула, вспомнив покойного мужа, но вздох этот был такой легкий, что его никто не заметил. Она плакала у постели умиравшего мужа, все слуги заливались слезами, видя горе юной баронессы, но, признаться, уже тогда Алиенора смутно ощущала тайную радость. Покойный барон д'Азни был похож на кабана — как телом, так и нравами. Пропьянствовав ночь с друзьями, он бесцеремонно вваливался к ней в спальню и удовлетворял свою похоть, нимало не интересуясь ни ее чувствами, ни желаниями. При этом он сопел и рыгал, наполняя спальню мерзким запахом перегара. Насытившись, барон падал на кровать и храпел. Алиенора лежала рядом, глотая слезы. Если б не сарацинская стрела, угодившая барону в пах, она плакала б всю жизнь. Теперь никто не укажет ей, за кого выходить замуж! В Леванте вдовы выбирают мужей сами…
Служанка, завершив наряд хозяйки, не ушла, а скромно встала рядом, поджидая, пока Алиенора закончит рассматривать свое отражение.
— Говори, Берта! — велела баронесса, отвернувшись от зеркала.
— Рыцари приехали ночью, — бойко начала служанка. — Все спали, когда Рено постучал в ворота…
— Это я знаю, — прервала ее Алиенора. — Они так колотили, что я проснулась. Встала и смотрела из окна. Видела Рено, его воинов. Расскажи о тех, кого он привел!
— Рыцарь, которого привезли на носилках, это комтур Маргата.
— Роджер? — изумилась Алиенора. — Где Рено встретил его?
— В Масличном ущелье, — Берта подняла очи горе. — Там комтур со своими спутниками вступил в битву с сарацинами. Язычников было втрое больше, и они стали одолевать. Воины Роджера пали почти все, самого рыцаря много раз ранили, кровь потоком струилась из его ран. И вот, когда комтур и его спутники, ощутив приближение кончины от рук нечестивых, воззвали к Господу, поручая ему свои бессмертные души, появился Рено с воинами. Как вихрь он налетел на сарацин…
— И тут же всех порубил, потоптал и взял в плен! — прервала баронесса. — Я это слышала много раз. Берта, ты напрасно нахваливаешь мне Рено! Он добрый воин, но замуж за него все равно не пойду. Для начала пусть станет рыцарем!
— Он стал им! — воскликнула служанка. — Сам Роджер возложил свой меч на плечо Рено и сказал: — Славный юноша! Ты достойный потомок своего благородного отца! Только настоящий воин Господа может так отважно сражаться с притеснителями христиан. Ты заслужил рыцарский пояс! Носи отныне его с честью и достоинством, как подобает рыцарю Леванта…
— Как же Роджер посвятил Рено, когда сам истекал кровью? — насмешливо сощурилась Алиенора. — Ты говорила, что его привезли на носилках. Или рыцарь здоров?
— Совсем плох, госпожа. Отец Лотарь даже хотел исповедовать его перед кончиной, но Роджер велел погодить. Он и в самом деле посвятил Рено прямо на поле битвы, все воины свидетели.
— Пусть так! — смирилась Алиенора, довольная уже тем, что служанка заговорила о другом. — Кого еще привел Рено? Я видела много всадников.
— Одиннадцать пленных сарацин, еще трое раненых, их тоже везли на носилках. Наш лекарь отказался их пользовать, но сарацины не опечалились: Роджера сопровождает добрый лекарь, который из христианского милосердия ухаживал за ранеными, потому тех и довезли живыми. Я считаю, что это неверно. Лечить сарацин следовало, если б они выразили желание принять истинную веру и поклониться Господу нашему, Иисусу. Эти же, как сказали воины Рено, не раскаялись и даже молились своему Аллаху на дневках…
— Скажешь ты, наконец, кто приехал с Рено? — рассердилась Алиенора. — Когда мне будет интересно, что ты думаешь об обращении неверных, я спрошу!
Берта обиженно поджала губы, но тут же оттаяла — таить обиду долго она не умела.
— Роджера сопровождают два иноземных рыцаря с оруженосцами, — сказала, лукаво поглядывая на хозяйку. — Одного зовут Козма, второго — Иоаким. Их оруженосцы, Гуго и Бруно, крепкие парни. Простые, но такие милые. Утром сказали мне, что я прекрасна, как цветок. Я ответила, что они еще не видели госпожу баронессу. О ее красоте наслышан весь Левант.
— Из каких земель эти рыцари? — спросила Алиенора, улыбнувшись в ответ на лесть.
— Оруженосцы говорили, что из дальних — где-то за Понтом Эвксинским, а там еще — за землями варваров.
— Как они попали в Левант?
— Приехали поклониться Гробу Господню и другим святыням, а тут примкнули к Роджеру.
— Они молоды?
— Козма будет постарше покойного барона — седина в бороде и в волосах. А вот Иоаким — в самом расцвете сил. Высокий, как ливанский кедр, могучий и отважный. Оруженосцы рассказывали: он косил сарацин кистенем, как селянин — пшеницу косой. Сарацины падали у его ног, моля о пощаде, но рыцарь был глух к их мольбам, мстя неверным за раны Господа нашего. «Племя адово! — кричал он, поднимая свой кистень и опуская его на головы врагов. — Доколе чинить вы будете обиды христианам? Отправляйтесь в ад, к Люциферу! Там вам самое место!..»
Этот монолог служанки Алиенора почему-то выслушала с напряженным вниманием. И даже позволила Берте высказать все, что та думает о доблестных иноземных рыцарях, встающих на защиту Святой Земли.
— Он красив? — спросила Алиенора, отворачиваясь к зеркалу, чтобы служанка не заметила ее вспыхнувших щек. Баронесса запоздало сообразила, что служанка может увидеть ее отражение, но Берта была слишком увлечена повествованием. Алиеноре пришлось долго ждать, пока служанка, изливавшая патетические словеса, вспомнила, о чем ее спрашивают.
— У него черные волосы и карие глаза, — принялась рассказывать Берта. — Волосы длинные, ниспадают на плечи, чувствуется, что их давно не трогала гребнем заботливая женская рука. Черты лица у рыцаря правильные: нос прямой, губы тонкие, зубы белые и ровные. Борода его старила, но сейчас ее нет: Иоаким велел принести бритву и сбрил ее. Теперь у него на подбородке кожа белая, отличная от загорелой на лице, — служанка прыснула. — А вот Козма бороду брить не стал, только подрезал ножницами. И волосы…
— Откуда знаешь? — сощурилась Алиенора.
Пришла очередь служанки краснеть. Она потупилась, даже сделала попытку убежать, но, остановленная властным жестом хозяйки, осталась на месте.
— Говори! — строго велела баронесса.
— Гости утром велели подать им горячей воды для полного омовения, — тихо промолвила Берта, не поднимая головы. — Это так удивительно для христианских рыцарей! Я помогала слугам носить воду, наливала ее в лохани, а потом…
— Спряталась за шторой, чтобы подглядывать, — безжалостно продолжила Алиенора.
— Госпожа!..
— Любопытство — грех, но не смертный, — успокоила Алиенора. — Отец Лотарь легко дарует тебе прощение. Я попрошу его о снисхождении.
— Мне было так интересно, госпожа! Я никогда не видела иноземцев без одежды! Вдруг они отличаются от нас?!
— Отличаются? — спросила Алиенора, ощущая непонятное томление в крови.
— Нет! Они хорошо сложены! Особенно Иоаким! У него стройное, крепкое тело, длинные, сильные ноги и руки, ну и остальное… Он действительно паладин, который храбро сражался с врагами. На теле его раны, из которых сочилась кровь…
— Он сильно страдал?
Баронесса спросила почему-то низким, грудным голосом.
— Сказать правду, не очень. Они с Козмой разговаривали, смеялись…
«Веселый!» — почему-то радостно подумала Алионора. Но сказала другое:
— О чем они говорили?
— Не знаю, госпожа! Их язык мне незнаком. Другие слуги тоже не понимают, я спрашивала.
— Как же они отдают приказания оруженосцам?
— Оба говорят по-латыни. Козма еще знает прованский и франкский…
— А Иоаким?
— Только латынь. Хотя в плену у сарацин отчасти обучился речи, обычной в Леванте.
— Он был в плену?
— Как рассказывали оруженосцы, обоих иноземцев захватили сарацины, когда те совершали паломничество. Козма и Иоаким шли как обычные пилигримы, без оружия. Наверное, дали такой обет. Они не знали, что в Леванте война.
— Их выкупили?
— Эмир Иерусалима отпустил их. Козма вылечил его больную жену.
— Так это он тот добрый лекарь, что лечил сарацин?
— Да, госпожа!
Алиенора задумалась. Берта стояла рядом, ожидая, что госпожа спросит о чем-то или отошлет ее. Но баронесса молчала, машинально вертя на безымянном пальце левой руки перстень — обручальный подарок покойного барона. Затем вдруг стащила его и положила на столик перед зеркалом.
— Спрячь в шкатулку!
Берта повиновалась. «Давно пора! — подумала, пряча улыбку. — В Леванте траур долго не носят. Рено ждет! Он обещал мне сто безантов, если я уговорю баронессу, и я их получу! С таким приданым я выйду замуж за рыцаря! Пусть не знатного рода, но мои дети станут рыцарями!»
— Мажордом спрашивал: кого звать к обеду? — спросила Берта, видя, что хозяйка все еще пребывает в раздумье.
— Роджера, обоих иноземцев… — Алиенора помедлила. — Рено… раз он стал рыцарем. Кто еще в свите комтура?
— Четверо туркополов. Один из них, Сеиф, правая рука Роджера, его давний соратник.
— Пусть зовут Сеифа.
— Посадить сарацина за один стол с христианами! — возмутилась Берта. — Как можно? К тому же Роджер плох и вряд ли выйдет к столу.
— Туркопол сражался рядом с господином, — холодно ответила баронесса. — Проливал свою кровь. Покойный барон тоже пировал с дружественными нам сарацинами и не видел в том ничего зазорного.
Служанка покорно поклонилась. И вдруг спросила лукаво:
— Прикажете звать и других спутников комтура: его безрукого оруженосца и девушку?
— Какую девушку?
— Вы послали Рено в греческое селение за франками, отбившимися от войска. Там Рено узнал, что воинов забрал Роджер, как и подать, что причиталась вам. Комтур оставил в селении своего раненого оруженосца (бедный мальчик потерял руку!), и христианскую девушку, которую они по дороге отбили у сарацин. Рено велел отвезти обоих в замок, а сам пустился вдогонку за Роджером. Настиг его в Масличном ущелье, где комтур, потеряв почти всех своих воинов, из последних сил отбивался от сарацин. Оруженосец, его зовут Ги, и девушка, ее имя Стелла, приехали на повозке поздно вечером; я не стала будить вас, чтобы рассказать.
— Какого происхождения Ги?
— Благородного. Из родовитой аквитанской семьи. Он еще очень слаб после ранения, но ходит.
— Кто девушка?
— Обычная поселянка. Я думала взять ее к себе помощницей. Она смышленая, умеет читать и хорошо играет на сазе.
— Зови обоих!
Лицо Берты выразило такое изумление, что Алиенора улыбнулась:
— Стелла будет играть на сазе. У нас нет музыкантов. Покойный барон взял их с собой на битву, но никто не вернулся.
Когда Берта убежала передавать распоряжения, Алиенора подошла к окну и долго смотрела на двор замка, где шла необычная по этому времени суета. Спешили по делам дворовые слуги, конюхи выводили коней, чтобы те, застоявшиеся, разогрели кровь и пощипали за стенами зеленую травку, в ворота замка въезжали повозки с припасами, и кастелян принимал их у дверей подвала, все перевешивая и пересчитывая. Алиенора представила, как в огромной кухне замка сейчас пылает огонь, повара суетятся у очага, зажаривая цельные туши баранов, а также гусей и кур, как виночерпий с помощниками вытаскивают из подвалов замшелые бочки, выбивают пробки и разливают густое, темно-красное вино по кувшинам. Такого здесь не было с тех пор, как покойный барон ушел на войну. Жизнь в Азни после его похорон словно остановилась, дни тянулись тягостно и уныло, омрачаемые скверными новостями о войне, которые приносили редкие пилигримы и забредавшие ненадолго в замок проезжие рыцари, спешившие в еще не занятые сарацинами порты. Они с завистью говорили, что Азни — Богом хранимая земля, дальний край Иерусалимского королевства, к которому пока еще не подошел Саладин. Молодая вдова после таких разговоров долго плакала, сетуя на судьбу, что оставила ее, такую юную и цветущую, без надежной защиты. Как ни плох был покойный барон, но за его могучей тушей она жила спокойно, не думая о будущем. А оно в год 1187-й от Рождества Христова представлялось безрадостным…
С приездом гостей в Азни словно возвращались прежние времена, и Алиенора с нескрываемой радостью подумала о предстоящем обеде, где она предстанет… Нет, не безутешной вдовой. Владычной владелицей обширного и богатого баронства, гордой и неприступной. Ну, может, и не совсем неприступной, но гордой обязательно. Баронесса д'Азни не может быть простушкой. Гости могут подумать невесть что! Она ясно даст им понять…
Алиенора замахала руками, отгоняя роившиеся в голове видения, но они не отступили. И она, сдавшись, стала мысленно смаковать свои предстоящие слова и жесты. Да так увлеклась, что не заметила, как во дворе появился Рено, который долго стоял, подняв голову, ожидая, что она заметит красивый рыцарский пояс, который он успел надеть, и подаст ему хоть какой знак. Но она не подала…

* * *

Замок Азни построили недавно, воинственный отец покойного барона, заложивший укрепление на вершине холма горной долины, был больше озабочен высотой и толщиной стен, чем удобствами жителей. Небольшой каменный дом для самого барона и его родных возводили на скорую руку; он был мал, неуютен, с единственным залом на все случаи жизни. В нем покойный барон вершил суд, принимал послов и угощал гостей. Зато дом примыкал к высокой южной стене замка, рядом с воротами; так что при необходимости не составляло труда разглядеть в окно въезжавших мирных гостей или прямо из здания выбраться на стену — рассмотреть гостей непрошеных. От покоев баронессы зал отделяло всего несколько шагов. Это было удобно для барона, когда после обильных возлияний с гостями похоть одолевала его, но отравляло жизнь Алиеноры, которой не давали уснуть крики гостей и их разнузданные песни.
Алиенора невольно вспомнила это, шагая по коридору, и по телу ее пробежала предательская дрожь — она впервые принимала столько гостей в роли полноправной хозяйки. Перед дверью она остановилась, переводя дух, а затем решительно шагнула в проем, открытый услужливым мажордомом.
При ее появлении рыцари, сидевшие в ряд за длинным столом, дружно встали. Шествуя в сопровождении Берты к стулу с высокой спинкой (раньше на нем сиживал барон, а сейчас оно по праву принадлежало владелице Азни), Алиеонора успела разглядеть всех. Роджера и безрукого Ги за столом не оказалось — видать по всему, еще не оправились от ран.
Мажордом по очереди представил гостей. Козма и Иоаким были одеты в атласные сарацинские халаты. За кушаками виднелись богато отделанные серебром и камнями рукоятки ножей — очевидно, взяли из последней добычи. Иоакиму халат оказался короток — всего до колен. Выглядел он в нем забавно, вдобавок белая кожа на месте сбритой бороды — Алиенора едва не рассмеялась. Сдержавшись, она церемонно ответила на поклон забавного гостя. Тот, выпрямившись, непочтительно уставился на хозяйку, разглядывая ее с нескрываемым интересом.
— Какого ты рода, рыцарь? — надменно спросила Алиенора, пряча за холодностью смущение.
— Высокого, госпожа! — ответил за Иоакима Козма. Голос его оказался густым, сочным. — Его предки командовали большим войском.
— Он граф, барон, виконт?
— Прадед Иоакима был пожалован титулом князя, так что Иоаким — князь.
— А ты, рыцарь?
— У меня нет титулов, госпожа.
— Мой друг ведет род от немого рыцаря по прозвище Пчела, жившего в Провансе восемьсот лет назад, — вмешался Иоаким. — Тот рыцарь отважно сражался с врагами веры, немилосердно жаля их, за что и получил свое прозвище.
«Разве восемьсот лет назад был Прованс?» — хотела спросить Алиенора, но сдержалась. Монахи учили ее истории, она смутно помнила, что в четвертом веке от рождества Христова на землях нынешних Прованса, Франции и Аквитании вроде была Галлия, но помнила это нетвердо. А показаться невежественной ей не хотелось. Алиенора сделала жест, приглашая гостей к столу.
Случайно или нет, но ее место оказалось между двумя чужеземцами: по правую руку оказался Иоаким, по левую — Козма. На Рено, севшего по левую руку от Козмы, Алиенора не обратила внимания, на туркопола, выпучившего глаза при ее появлении, едва глянула.
Иоаким, остановив метнувшегося слугу, галантно отодвинул тяжелый стул, помогая Алиеноре сесть. Подлетел виночерпий с серебряным кувшином, Иоаким отобрал его и сам наполнил кубок хозяйки. От такого внимания Алиенора зарделась.
— Благодарю вас, рыцари, за то, что почтили вниманием бедную вдову, — сказала она, преодолевая смущение. — Я рада приветствовать в Азни храбрых победителей сарацин. Ваше здоровье!
Алиенора подняла тяжелый кубок. Гости последовали ее примеру. Алиенора отхлебнула густого, пряного от специй вина, и поставила кубок на стол. Слуга метнулся к ней, но Иоаким вновь опередил его: подцепил ножом с огромного блюда кусок зажаренного барана и вывалил ей на блюдо.
— Рыцарь, я вдова, но слуги у меня есть! — сказала Алиенора недовольно.
— Прости, госпожа, если обидел, — поклонился Иоаким, — но по обычаям моей страны, рыцарь, что сидит справа от дамы, обязан ей прислуживать: наливать вино, подавать еду, выполнять иные желания.
— Любые? — сощурилась Алиенора.
— Любые! — подтвердил Иоаким, пристально глядя ей в глаза.
Алиенора хотела ответить шуткой, но явственно прочла в устремленном на нее взоре, каких желаний рыцарь ждет. Почувствовала, что краснеет. Машинально окунув пальцы в чашу для омовения, она стала отщипывать кусочки жареной баранины, отправляя их в рот. Гости последовали ее примеру. Некоторое время за столом было слышно лишь чавканье и хруст разгрызаемых костей. Оправившись от смущения, Алиенора глянула на Берту, и та сообразила — махнула платком. Стелла, сидевшая на скамье в углу, тронула струны саза. Сладкая, медленная музыка тихо зазвучала в трапезной, создавая приятный фон обеду.
— Здоровы ли гости? — спросила Алиенора, вспомнив о своих обязанностях хозяйки. — Здоровы ли ваши кони и ваши слуги?
Иоаким хотел что-то сказать, но Козма опередил его.
— Те, кто не ранен, здоровы, — ответил, склоняя голову.
— Раненым оказали помощь, слуг и коней накормили? — еще раз осведомилась Алиенора.
— Да, благодарю, — еще раз поклонился Козма.
Алиенора протянула руку к кубку, и Иоаким тут же расторопно плеснул из кувшина. Баронесса покосилась, но промолчала. Виночерпий наполнил кубки гостей. Иоаким взял свой и встал.
— Хочу выпить за здоровье хозяйки этого замка, — сказал он, медленно выговаривая латинские слова и не обращая внимания на укоризненные взоры Козмы. — Мы прибыли сюда после долгого и тяжелого перехода. Мы изнемогли. Среди нас были раненые. Мы нуждались в отдыхе и пище. В замке нас приняли, как родных. Предоставили кров, вино и провизию. Омыли и перевязали наши раны, утешили ласковым словом. По пути сюда мы много слышали милосердии баронессы от воинов Азни, но теперь, когда увидали ее воочию, поняли: это ангел божий! Который сошел с небес, чтобы утешить сердца рыцарей, ожесточившиеся в кровавых битвах, отереть кровь и слезы с их обожженных солнцем лиц…
Алиенора вновь ощутила, что краснеет. Она хотела остановить рыцаря, рассыпавшегося в славословии, но смогла. Слова Иоакима словно окутывали ее ласковым и нежным коконом, ей было невыразимо приятно — до томления в крови. Она не видела, как Козма делает Иоакиму знаки, укоризненно качая головой, не видела нахмуренного лица Рено и прищурившихся глаз Сеифа. Она не заметила, как умолкла музыка. Все душой Алиенора желала одного: слушать! И рыцарь потакал ее желанию, словно выполняя данное недавно обещание.
— По обычаю нашей земли за дам нужно пить стоя, — завершил Иоаким свою прочувственную речь. — Приглашаю рыцарей присоединиться!
Козма, вздохнув, встал. Заскрипели отодвигаемые стулья других гостей. Иоаким лихо осушил кубок, ловко подхватил ручку Алиеноры и приложился. Рено слева от Козмы скрипнул зубами. Иоаким же, как ни в чем ни бывало, шлепнулся на стул и придвинул к себе блюдо с зажаренным целиком гусем. Алиенора воспользовалась случаем.
— Он всегда такой галантный? — шепнула, склонившись к Козме.
— В зависимости от количества выпитого, — пояснил тот. — Перед обедом он успел хватить сикера из ваших подвалов, так что сейчас на вершине вдохновения. Скоро он захочет танцевать и петь. Танцует он хорошо, но петь запретите! Это пытка! Явите милосердие, о котором так красиво говорил мой друг!
Козма сказал это громко. Иоаким повернулся и замычал, пытаясь говорить с плотно набитым ртом. Козма в ответ показал кулак. Иоаким скорчил гримасу, и Алиенора, не сдержавшись, прыснула. Обед продолжился. Кубки наполнялись и опорожнялись, красный цвет вина постепенно перетекал в лица гостей, скоро и Алиенора почувствовала, что щеки ее пылают. Острые ножи вонзались в зажаренные до коричневой корочки бока баранов и гусей, с хрустом рассекали кости. Прозрачный мясной сок тек по рукам и лицам, каплями повисал на бородах и голых подбородках. Срываясь, капли падали на скатерть, теряясь среди обглоданных костей. Слуги, подносившие кушанья, уже не выходили из зала; столпившись у дверей, с жадным вниманием наблюдали за пиршеством в предвкушении богатых остатков. Как-то незаметно появился Ярукташ; протолкавшись через толпу слуг, он сел у дверей, поджав ноги.
Иоаким ополоснул руки в чаше для омовения, вытер тыльной стороной ладони жирный рот.
— Стеллочка! — крикнул он через зал громовым голосом. — Сыграй что-нибудь красивое и бодрое! Чтоб душа порадовалась!
— Начинается! — вздохнул Козма.
Саз в руках Стеллы словно ожил, проснувшись от неги. Ритмичная, веселая мелодия заполнила зал, заставляя людей притоптывать и прихлопывать в такт. Иоаким вскочил и пал на одно колено перед Алиенорой.
— Позвольте пригласить вас на танец, баронесса!
«У меня траур!» — хотела сказать Алиенора, но не сказала. Встала и протянула руку рыцарю. Иоаким вывел ее на середину зала и, церемонно раскланявшись, повел партнершу по кругу, подскакивая и звучно ударяя каблуками по каменному полу. Алиенора, подчиняясь ведущему ее партнеру, семенила рядом, придерживая свободной рукой край длинного платья. Только теперь стало ясно, что баронесса ростом и статью мало уступает кавалеру, даже злобный завистник в этот момент вынужден был бы признать, что это красивая пара. Танцевала она тоже красиво. Баронесса двигалась легко даже в тяжелом платье из бархата, а Иоаким, несмотря на мощное сложение, словно порхал вокруг. Слуги при виде танцующей баронессы захлопали еще громче; Ярукташ, воспользовавшись тем, что все отвлеклись, скользнул к столу и стал за спиной Козмы.
— Как называется этот танец, господин? — спросил, склонившись к уху рыцаря. — Никогда не видел прежде.
— Это неудивительно! — вздохнул Козма. — Удивительно, что я вижу впервые. Это какой-то гибрид мазурки с полонезом с элементами «семь-срок», причем собственной нарезки.
Евнух не понял половины сказанного, но ухватил иронию. Засмеялся. Сидевший рядом с Козмой Рено наоборот насупился, исподлобья поглядывая на танцующих. Яруташ осторожно тронул плечо Козмы и украдкой показал ему на молодого рыцаря. Козма кивнул:
— Знакомая песня! На башне был Ги, здесь другой.
Он произнес это по-русски, но Ярукташ понял. Покачал головой. Тем временем саз заиграл еще быстрее, Иоаким, перестав водить Алиенору по кругу, ухватил ее обеими руками за талию и закружил вокруг себя. Алиенора охнула, но подчинилась. Длинный подол ее платья развивался, открывая изящные башмачки. Слуги у дверей зала запрыгали от восторга, Козма и Сеиф заколотили ладонями по столу. Стены и дверь зала, стол с гостями — все стремительно закружилось вокруг Алиеноры, и она только для равновесия положила руки на плечи рыцаря. Слуги встретили этот жест одобрительным ревом.
Иоаким кружил баронессу все быстрее и быстрее. Подол из тяжелого бархата, развевавшийся вокруг ног юной вдовы, вдруг попал ей под башмачок. Ткань треснула, но не порвалась. Алиенора запнулась, судорожно ухватившись за одежды партнера. Тот устоял. Подхватил падающую баронессу на руки и прижал к груди. Та невольно обняла его за шею.
Музыка смолкла. В наступившей тишине раздался нечленораздельный крик. Рено, вскочив, отводил руку для броска. Козма не успел среагировать. Успел Ярукташ. Быстрым и точным движением он подбил вверх руку новоиспеченного рыцаря. Тяжелый нож, бешено вращаясь, молнией пересек зал и ударился в каменную стену у входа. Брызнули осколки, нож со звоном упал на пол.
Мгновение Рено стоял, яростно сверкая взором, но вдруг обмяк и опустил голову. Иоаким, поставив Алиенору на ноги, закрыл ее собой. В зале стало тихо до звона в ушах. Возле побледневшего Рено замер Ярукташ с ножом, который он схватил со стола, рядом застыл у стула Козма. Лишь Сеиф остался сидеть, с любопытством переводя прищуренный взгляд с одной группы людей на другую.
Алиенора мгновение стояла, недоуменно глядя то на валявшийся на полу нож, то на Рено, пока, наконец, не осознала случившееся. Кровь отхлынула от ее лица. Решительно отодвинув Иоакима, баронесса вышла на середину зала.
— Ты посмел… — она задыхалась. — Поднять руку… Ты приносил в церкви оммаж сначала барону, потом мне…
Рено молчал.
— Не гневайся на него, госпожа!
Козма вышел из-за стола и поклонился Алиеноре.
— Твой вассал неправильно понял намерения моего друга. Решил, что Иоаким обижает тебя, потому и не сдержался.
— Если ему нужно удовлетворение, то я готов! — вмешался Иоаким, вызывающе уперев руки в бока. — Пешими или конными, в седлах или на утоптанной земле!
Козма зловеще показал ему кулак.
— Прости, госпожа, моего товарища, за то, что невольно дал повод для твоего гнева, — сказал примиряющим тоном. — Думаю, не стоит проливать христианскую кровь из-за такого пустяка. Прости и своего вассала. Он хотел защитить тебя — только и всего. Ссора на пиру, где много вина, — обычное дело. С кем не бывает!
— Прости меня, госпожа! — эхом отозвался Рено.
Алиенора некоторое время молчала, глядя то на Козму, то на Рено, затем кивнула.
— Но я все равно накажу его, — капризно сказала она Козме. — Рено больше не будут звать к обеду, пока… Пока я не передумаю. И еще…
— Пусть он, вместо того, чтобы спать после такой обильной и сладкой трапезы, покажет мне замок, — опередил Козма. — Мы приехали поздно, ознакомиться не успели.
— Пусть! — милостиво согласилась баронесса. — А я пойду отдыхать. Рыцарь! — повернулась она к Иоакиму. — Проводи меня!
Алиенора оперлась на руку гостя, и они степенно вышли из зала. Рено скрипнул зубами, но смолчал. Кивнул Козме:
— Я буду ждать тебя у башни, рыцарь.
И вышел.
— Ты мудр, господин! — зашептал Ярукташ у плеча Козмы. — Ты сделал врага другом.
— Дай-то Бог! — вздохнул Козма.
— Оруженосец станет расспрашивать тебя об Иоакиме, постарайся внушить ему, что рыцарь не собирается стать мужем баронессы, даже если это не так, — продолжил евнух. — Сейчас Рено думает только об этом и жаждет убрать соперника. Это может повредить нам. Уверь его, и он тебя полюбит. Рено обрадуется доброй вести, станет рассеян, поэтому покажет, что от обычных гостей таят. Не помешает знать замок лучше…
— Иоаким не собирается жениться на баронессе, — тихо сказал Козма. — Я в том уверен. Что до остального… — он выразительно посмотрел на дверной проем, где скрылись Алиенора со спутником.
— Не тревожься, господин! — лукаво улыбнулся евнух. — У франков это не позор. Баронесса — вдова, никто не осудит ее за слабость. В Леванте убивают только за золото и земли… За власть, которая дает золото и земли. Позволь мне сопровождать тебя!
Козма пожал плечами и направился к выходу. Ярукташ следовал за ним, отстав на шаг. У дверей Козма оглянулся. Сеиф как ни в чем не бывало сидел за столом, невозмутимо обгладывая бараний бок.
…Случившееся за обедом так расстроило Алиенору, что она и не заметила, как, опираясь на руку Иоакима, дошла до спальни. У дверей рыцарь галантно пропустил ее вперед, но не поклонился на прощание, а вошел следом. Вся во власти переживаний баронесса не обратила это внимания, а когда, наконец, пришла в себя, Иоаким задвигал на двери тяжелый засов.
— Что это ты, рыцарь? — успела спросить Алиенора, как Иоаким шагнул к ней и ласково обнял.
— Обидели девочку мою маленькую, — бормотал он придушенным голосом, гладя ее по голове и целуя в глаза, лоб, щеки. — Не дам! Никому не дам в обиду, всех прогоню и перебью! Ишь, распоясались, злыдни…
«Никто меня не обижает!» — хотела сказать Алиенора, но не успела. Губы Иоакима нашли ее губы, и как-то так само собой получилось, что она послушно раскрыла их. Что-то горячее и упругое скользнуло между ее зубов и затрепетало во рту, лаская нежно ее язык. Глаза Алиеноры закрылись сами собой, она обмякла и застонала.
Иоаким подхватил ее на руки и, не прерывая поцелуя, отнес на кровать. Уложил спиной на атласное покрывало. Бархат зашуршал об атлас, и кожа обнажившихся ног Алиенора на мгновение ощутила прохладный воздух спальни. «Господь всемогущий! — успела подумать баронесса. — Его представили мне только за обедом!» В следующие мгновение руки рыцаря нежно скользнули по ее ногам, лаская их и двигаясь все выше и выше — так, что Алиенора забыла обо всем, каждой клеточкой изголодавшегося по ласке тела ловя наслаждение, полузабытое и такое желанное…

12

Рено и в самом деле просиял, узнав от Козмы, что Иоаким женат.
— Я люблю баронессу! — воскликнул радостно. — С того момента, как впервые увидел. Она такая красивая!.. К тому же умная, добрая… Пока барон был жив, я мог только тайно вздыхать. Но теперь, когда барона нет… Госпожа знает о моей любви, и она будет моей!
— Женившись на ней, ты станешь бароном? — поинтересовался Козма. — Такое возможно?
— В Леванте возможно все! Гвидо де Лузиньян, женившись на принцессе Сибилле, стал королем Иерусалима. По нашим обычаям овдовевшая баронесса должна найти себе мужа в течение года. Если она это не сделает, то сюзерен, а у Азни это князь Триполи, назначит ей троих претендентов. Она будет обязана сделать выбор — баронией может управлять только мужчина. Единственное требование к жениху — должен быть рыцарем. Раньше я не мог претендовать… Бог послал меня следом за вами! — Рено самодовольно поправил свой красивый рыцарский пояс.
«Создали проблему! — вздохнул Козма. — Хотели как лучше…»
— Мы пробудем в Азни с неделю, пока не поправится Роджер, — сказал он вслух. — После чего двинемся дальше. Сопроводив Роджера, мы с Иоакимом отправимся в порт, откуда морем — в свою землю. Тебе недолго ждать, рыцарь!
Довольный Рено охотно показывал гостям замок, то опускаясь в подземелья, то взбираясь на стены. Плотно пообедавшему Козме было тяжело следовать за юношей по крутым лестницам, но он мужественно терпел, обливаясь потом. Зато Ярукташ, тенью следуя за господином, интересовался всем. Рено это не смущало.
— Покойный барон любил показывать замок сарацинам, — спокойно сказал оруженосец, когда Козма недовольно покосился на евнуха. — Несколько раз они подступали к Азни, и барон всегда приглашал эмира или атабека внутрь. Стены замка сложены из огромных камней; они высоки и стоят на скале, подкопать нельзя. Осадную башню негде поставить: снаружи нет ни одной подходящей площадки. Если подвести к воротам таран, сверху на него будут лить смолу и бросать факелы — все сгорит. На стенах и в башнях полно камней — бросать на врагов; есть тяжелые арбалеты и камнеметы. Увидев все это, сарацины всегда отступали.
— Никто не пытался взять измором? — поинтересовался евнух.
— При отце покойного барона, говорят, было, — ответил Рено, — но это бессмысленно. Селения далеко, и войско, осадившее Азни, быстро ощутит нехватку продовольствия. И воды. Единственный родник находится внутри стен, вода из него изливается в трещину и выходит наружу далеко в горах. Старый барон с умом выбирал скалу. Запасы продовольствия в замке огромные, их постоянно обновляют. Полгода можно продержаться. Столько ни одно войско у стен ждать не сможет!
— Салах-ад-Дин сумел бы! — заметил Ярукташ.
— Султан не придет сюда! — весело сказал Рено. — Триполийское княжество он оставил в покое. Султан дружил с покойным Раймундом, теперь, говорят, вдова князя ведет переговоры с Саладином. Сарацин на нашей земле нет. К тому же Саладину не до Азни. Он не все еще Иерусалимское королевство занял.
«Не слишком ты о королевстве горюешь! — подумал Козма неприязненно. — Феодалы! Они друг с другом и без сарацин воевали».
Под конец осмотра Рено повел их в донжон. Квадратная, мрачная башня серой громадой возвышалась посреди двора замка, словно утверждая могущество грозных баронов над завоеванной ими землей. В донжоне оказалось три этажа, каждый из которых был снабжен дверью и решеткой, имел бойницы и кладовые с припасами — барон к защите замка относился серьезно. Козма запыхался, пока они выбрались на самую верхнюю площадку. Ярукташ тоже обливался потом. Лишь Рено дышал ровно: видать привык карабкаться по каменным винтовым лестницам.
— По приказу барона я следил за состоянием башни, — пояснил он в ответ на утомленные взгляды гостей. — Воду здесь меняют раз в неделю, продукты — два раза в месяц. Я проверяю.
Козма подошел к зубцам на южном краю площадки. За стенами, сколько хватало взора, расстилалась пустынная долина.
— Ни полей, ни дерева, — подтвердил его мысль подошедший Ярукташ. — Хотя земли много.
— Барон запрещал сеять, — пояснил Рено. — В пшенице можно спрятаться, кроме того, это еда для воинов и корм для их коней и верблюдов. С масличными деревьями и того хуже — пойдут на изготовление осадных орудий. В Азни хватает земель. Наши селения приносят сорок тысяч безантов в год.
«Вот на что нацелился! — подумал Козма. — Поэтому не горюешь, что Иоаким увел баронессу в спальню. Главное, чтоб иноземец подлый не прикарманил баронство. За сорок тысяч можно не только нож бросить…»
Ярукташ тем временем заинтересовался тяжелым крепостным арбалетом, установленном на деревянном станке. Покрутил ручку натяжного механизма, попробовал спусковой рычаг и даже приложился к оружию, целясь куда-то вдаль.
— Барон привез из Триполи весной, — снисходительно сказал Рено. — Когда испытывали, бросал стрелу на четыреста шагов. Смотрите, какую!
Оруженосец взял из стопки в углу стрелу, показал гостям. Толщиною древка и величиной острого стального наконечника стрела больше походила на дротик, только с оперением.
— Пробивает щит и панцирь всадника одновременно! — с гордостью сказал Рено. — Арбалет нарочно на донжоне поставили. Пусть только кто к стенам подъедет!
— Для начала попасть нужно! — усмехнулся Ярукташ.
Рено вдруг погрустнел.
— Были у нас два стрелка, они били в сноп пшеницы за триста шагов. Под Тивериадой сгинули…
Когда гости с хозяином спустились во двор, евнух спросил невинно:
— Подземный ход в замке есть?
— Зачем он здесь? — сказал Рено, отводя взгляд. — Не нужен! Да и как пробить его в сплошной скале?
— Лжет! — безапелляционно сказал Ярукташ, когда бывший оруженосец ушел. — В каждом замке есть подземный ход!
— Тебе он зачем? — сердито спросил Козма. — Сбежать хочешь?
— Я поклялся на Коране, — обиделся евнух, — что буду служить своему новому господину Роджеру до тех пор, пока он будет того желать. К тому же коня через тайный ход не проведешь, а пешком далеко не уйти. Я не хочу занять место в подземелье рядом с другими пленниками!
— Для чего тебе ход?
— Когда живешь в замке, где в господ бросают ножи, лучше знать все. Ты б спросил, господин, у Рено!
— Я и так знаю.
— Кто тебе рассказал? Слуги?
— Сам догадался. Это так легко!
Лицо евнуха изобразило недоумение.
— Рено прав, говоря о невозможности выдолбить ход в скале. Ты обратил внимание, что подземелья Азни — это природные впадины, перекрытые кладкой сверху и с боков? Их только слегка подтесали для гладкости стен. Поэтому все подземелья разные: по высоте, ширине, протяженности. Барон был неглуп, место для замка выбрал с толком. Есть помещения для припасов, есть и готовый ход.
— Использовал расщелину! — догадался евнух. — Но где искать ее?
Козма заулыбался:
— Человеку трудно пробить скалу. Но воде, если она течет тысячи лет…
— Родник! — всплеснул руками Ярукташ. — Господин, ты самый умный человек из всех, кого я встречал! Я найду!
— Тебя поймают у хода, обвинив, что лазутчик. Приговорят к смерти и повесят на зубце стены. Я не смогу тебя защитить.
— Постараюсь, чтобы не поймали! — оскалился евнух.
— Дался тебе этот ход! Через ворота вошли, через них и выйдем.
— Пусть будет так! — поспешил Ярукташ. — Но я все равно поищу. Не понравилось мне сегодня за обедом.
— Рено успокоился. Ты сам видел.
— Рено здесь самый безвредный, господин. Все его чувства на лице: их легко прочитать. Такие люди не страшны. Бояться следует тех, кто чувства прячет.
— Кого?
— Позволь мне сначала выведать, господин!
Козма махнул рукой, и Ярукташ убежал по своим неотложным делам. Козма вознамерился было отправиться в отведенную им с Иоакимом комнату, отдохнуть, как появившийся Гуго позвал его к Роджеру.

* * *

Старый рыцарь был совсем плох. Когда Козма вошел к нему, Роджер лежал на широкой лавке без чувств. Лицо его было бледным, кожа на нем будто усохла, туго обтянув скулы. Козма приложил ладонь ко лбу рыцаря и едва не отдернул ее — так припекло жаром. Козма взял безжизненную руку раненого, проверил пульс. Покачал головой. Затем достал из своей лекарской сумки медную чашу, плеснул в нее воды и уксуса. Смочил в чаше тряпицу и стал омывать ею лоб, виски и грудь Роджера.
Рыцарь открыл глаза. Взор его был затуманен, глаза — тусклые. Козма отставил чашу с уксусом и придвинул поближе табурет. Слуги принесли и оставили на нем большое блюдо с мясом и хлебом, а также кувшин вина. Козма наполнил вином серебряную чашу, поднес к губам Роджера. Держал ее до тех пор, пока рыцарь не осушил чашу полностью.
Вино подействовало: лицо Роджера слегка порозовело, он пошевелился и приподнялся над скамьей. Козма ловко пристроил под спину рыцаря толстую подушку. Роджер оперся на нее и уже осмысленным взором глянул на лекаря.
— Я умираю? — не то вопросительно, не то утвердительно сказал он.
Козма подумал и утвердительно кивнул.
— Стрела оказалась отравленной?
— Не думаю. От яда ты бы умер еще в пути. Наконечник стрелы был грязный и заразил кровь. Сейчас она воспалилась. На латыни это называется «сепсис».
— Я знаю эту болезнь. У тебя есть лекарства?
— В моей земле — да. Здесь… — Козма развел руками. — Можно попробовать сикер. Его надо пить постоянно и много, чтобы он проникал в кровь и убивал заразу.
— Знаю это лечение, — тихо сказал Роджер. — Оно помогает молодым, да и то через одного. Я слишком стар, чтобы выдержать. Не хочу умирать пьяным. Перед Господом надо предстать чистым душой, исповедовавшись и причастившись.
— Позвать священника? — предложил Козма.
— Не спеши. Сколько мне осталось? День, два?..
— Может, три.
— Я умру в сознании?
— Будешь впадать в забытье — и чем далее, тем чаще. Последние часы будут тяжелыми, ты перестанешь узнавать окружающих, трудно будет говорить…
— Хорошо! — твердо молвил Роджер, видимо, приняв решение. — Подай мою сумку!
Козма повиновался. Рыцарь знаком велел открыть. Козма осторожно вытащил из сумки большой и тяжелый ларец. Ларец оказался необычной формы — широкий и плоский. Потемневшее от времени дерево, из которого он был сделан, почти полностью укрывали пластины из серебра и золота, украшенные резьбой и драгоценными камнями. На самой большой пластине, прибитой серебряными гвоздиками к верхней крышке ларца, неведомый художник начертал несколько сцен. Козма некоторое время заинтересованно рассматривал. Роджер не мешал, с грустью наблюдая за лекарем.
Серебро на пластине потускнело от времени, но линии, прочерченные резцом неведомого мастера, виднелись четко. Всего художник изобразил три сюжета, разделив пластину на равные части. Как быстро понял Козма, все сюжеты были евангельскими, из последних стихов книги. В левой части пластины Иосиф Аримафейский возлагал на каменную плиту в пещере-гробе тело, завернутое в пелена. Бородатое лицо тайного почитателя Христа было исполнено скорби, он держал тело казненного бережно, как будто боясь неосторожным движением причинить ему боль. В центральной части триптиха была изображена сцена с явлением ангела женам-мироносицам, пришедшим воскресным утром, в третий день после распятия, чтобы по древнему обычаю помазать благовониями убитого учителя. Отваленный от гроба тяжелый камень лежал на земле, ангел — весь в сиянии исходящих от него лучей сидел сверху, лица застывших в изумлении женщин выражали недоверие и робкую надежду. Сюжет правой части триптиха был прост: апостол Петр, прибежавший к гробу после невероятной вести, которую принесли мироносицы, держал в руках пустые погребальные пелена. Воздев очи к небу, он смотрел туда с радостью и надеждой. Лицо апостола дышало такой силой окрепшей в нем веры, что явственно ощущалось: скажи он сейчас горе «Иди!», и та пойдет.
Козма долго не мог оторваться от триптиха, то и дело поворачивая ларец к свету, чтобы лучше рассмотреть. Мастер, чеканивший рисунок на серебре, был не просто талантлив, он воссоздал то, во что искренне верил. Самым важным для него было донести до зрителей чувства людей, переживших смерть и воскресение Господа. Художник едва очертил фигуры, но тщательно проработал каждую черточку лиц. Они получились настолько живыми, будто мастер видел их наяву, а потом просто взял резец и перенес на металл.
— Этому ларцу уже пять веков, — хрипло сказал Роджер. — Сначала здесь была только верхняя пластина. Остальное появилось позже.
Только сейчас Козма обратил на внимание на золотые пластины по углам и на боковых стенках ларца. Они были сделаны грубо и безвкусно, словно заказчик велел ювелиру, не жалея металла и камней, показать его богатство. Пластины были толстые, вставленные в них драгоценные камни смотрелись аляповато.
— Открой!
Роджер снял с шеи ключ на шнурке и протянул лекарю. К удивлению Козмы ключ легко провернулся в замочной скважине.
Плотная ткань желтоватого цвета закрывала содержимое ларца. Козма осторожно откинул верхний слой, затем следующий, пока не убедился, что ничего, кроме этой материи внутри нет.
— Достань! — попросил Роджер. — И разверни!
Козма подчинился. Однако развернуть ткань оказалось делом непростым. Она оказалась неширокой, но длинной; как догадался Козма, это была какая-то скатерть. На плотном льняном полотне отчетливо виднелись странные коричневые пятна. Козма пошарил глазами по комнате и заметил у остывшего очага в углу большую раму из гладких брусьев: видимо, на ней развешивали одежду для просушки. Козма подтащил раму поближе и, руководствуясь указаниями Роджера, стал расправлять на ней скатерть до тех пор, пока рыцарь не дал знать, что все сделано правильно. Свет, падающий из узкого окна, освещал скатерть, делая коричневые пятна на ней более заметными. Когда Козма вернулся к скамье Роджера, в глазах старого комтура стояли слезы.
— Патер ностер… — забормотал рыцарь.
Чтобы не мешать Роджеру, Козма отошел к окну. Опершись спиной на холодную каменную стену, он с любопытством посматривал то на молящегося, то на ткань, распяленную на раме. Его удивила исступленность, с какой Роджер читал молитвы, но, подумав, Козма отнес это на болезненное состояние рыцаря. Поскольку в комнате, кроме ткани на раме, смотреть больше было не на что, Козма стал вглядываться в пятна, как казалось ему, хаотично разбросанные по скатерти. И вдруг едва не вскрикнул. На ткани проступило человеческое лицо! Мужское. Козма отчетливо видел длинные волосы, бороду, нос, высокий лоб. Черты лица у человека, были крупные, но правильные, его, несомненно, можно было назвать красивым. Глаза у лика на полотне были закрыты. Внезапно Козму прошиб пот: он стал понимать…
Не отдавая себе отчет, Козма подошел ближе к раме. Однако стоило ему приблизить к полотну на два-три шага, как лицо пропало — остались только пятна. Козма отступил к окну — и лицо появилось вновь. Забыв о Роджере, Козма несколько раз повторил попытку, пока не убедился в четкой закономерности: лик на полотне появлялся только на определенном расстоянии. Хотя глаза у него были закрыты, Козму не покидало чувство, что лицо на ткани живое, что изображенный наблюдает за ним, словно испытывая.
Отерев пот со лба, Козма оглянулся на Роджера. Рыцарь смотрел на него с грустью во взоре.
— Догадался? — хрипло спросил Роджер.
Козма кивнул.
— Погребальные пелена Господа нашего Иисуса Христа! — торжественно объявил рыцарь. — Величайшая реликвия христианства из всех, какие когда-либо были на земле!
Козма поразился голосу, каким Роджер произнес это. Сейчас рыцарь нисколько не походил на умирающего, совсем не походил.
— Под Тивериадой мы потеряли Святой Животворящий Крест Господень, — сказал Роджер. — Сарацины захватили его и никогда не вернут нам, даже за выкуп. Они знают, что Крест вдохновлял весь христианский мир на борьбу за Гроб Господень. Сарацины уничтожат его. Остались только пелена…
— Туринская плащаница!
Восклицание вырвалось у Козмы помимо его воли.
— Какая «туринская»?! — нахмурился Роджер. — Это подлинные пелена Господа. Госпитальеры никогда не подделывали реликвий! Только тамплиеры занимались этим, гореть им в аду за такие дела!
— Но как она оказалась у тебя?
— Три века назад ее привезли в Иерусалим из Константинополя. В то время, при нечестивых ромейских императорах, стали уничтожать иконы и святые реликвии. Монахи долго прятали в ромейской земле плащаницу, как ты ее назвал, но потом решили схоронить понадежнее. В Иерусалиме ее тоже прятали — Святой город был в руках сарацин. Христиане поклонялись ей тайком, доставали из тайника только в Пасху Господню… — Роджер погладил серебряную пластину с картинами из Евангелия. — Этот ларец сделали для плащаницы в Ирусалиме, и сначала на нем не было золота и камней, как и надлежит для подлинного хранилища святой реликвии, — рыцарь вздохнул. — Это императоры греков стремились показать свое богатство и велели украсить ларец, после того, как плащаница попала в их руки. Что значит золото для веры! Когда мы обрели реликвию, братья поначалу хотели ободрать украшения, пожертвовав их на благие дела, но побоялись, что древо ларца разрушится. Он и сам за столько веков стал святыней.
— Я не слышал, что в Иерусалиме хранится плащаница Господа.
— Предание о ней передавались из уст в уста, но хранители ларца погибли при взятии Иерусалима Готфридом. Мы знали, что она в городе, хотя греческие императоры похвалялись, что плащаница у них и даже показывали ее покойному королю Амори. Лживые псы! Сколько раз они обманывали нас! Клялись, но не присылали помощь против сарацин, вступали в сговор с неверными… Когда Саладин осадил Иерусалим, жившие в нем греки хотели открыть сарацинам ворота. Не верь грекам, у них копия плащаницы… Многие знают, что во времена иконоборчества было сделано несколько таких копий, дабы, если нечестивые найдут поддельную плащаницу, то уничтожили ее и успокоились. Подлинная эта! Ее испытывали, как надлежит: возложили на смертельно больного, и тот выздоровел… Мы искали ее восемьдесят лет, проверяя дом за домом. Ничего не находили. В мае одному из братьев было видение: во сне ему явилась богородица и велела пойти на старое иудейское кладбище. Брат рассказал о том великому магистру. Несколько рыцарей тайком отправились к кладбищу, отвалили камень от пещеры-гроба и нашли ларец в замурованной нише… Никто ранее не догадался искать плащаницу в гробах, хотя это было так просто: погребальные пелены должны быть там, где покоится тело… Мы собирались объявить о находке, но тут началась война, а у войска был Святой Животворящий Крест Господень…
Роджер говорил отрывисто, делая паузы, глаза его лихорадочно блестели. Козма понял, что укрепляющее действие вина закончивается, но не решился остановить рыцаря. А тот все говорил и говорил, будто опасаясь, что не успеет.
— Мы даже не стали перепрятывать ларец, оставив его там, где обрели… Тайну знали великий магистр и четверо братьев… Все погибли, кроме меня… Я взял Ги и приехал в Святой город… У меня был фирман, а Саладин разрешил госпитальерам остаться в Иерусалиме и лечить больных паломников. Было, где остановиться… Я купил повозку, и мы перевезли ларец в госпиталь… Ги не знает, что в нем, я сказал: бумаги ордена… Мы сломали кладку в подвале и закрыли его камнем от гробницы, чтобы все думали, что мы искали золото… Я вижу плащаницу в третий раз: сначала по обретению, затем, когда останавливались у развалин замка, где ты отрезал Ги руку, я не утерпел и укрылся в с нею… Долго смотрел и молился… От нее исходит Святой Дух, я ощущаю его!.. Когда я умру, ты доставишь ее братьям… Поклянись!.. С ней мы вернем Святой город… Съедутся рыцари со всех земель… Неверным не устоять…
Роджер забормотал невнятно и откинулся на подушку. Козма подошел ближе. Глаза старого комтура были закрыты, дыхание — редким и хриплым. Козма подошел к плащанице, осторожно тронул ее кончиками пальцев. Кольнуло, словно он коснулся оголенного провода, но Козма не отдернул руку. Что-то перетекало из ткани в него; нечто такое, что наполняло все его существо неизъяснимым блаженством. Странно, но он не ощутил этого, когда доставал плащаницу из ларца и развешивал ее на раме. Козма долго стоял, не в силах отойти, наслаждаясь тихой радостью, овладевшей им. Постепенно блаженство ушло, оставив приятную истому. Козма бережно снял плащаницу с рамы и стал аккуратно складывать. Он хотел уже спрятать ее в ларец, как взгляд его упал на бесчувственного рыцаря. Пораженный охватившей его мыслью, Козма на мгновение застыл, затем развернул плащаницу и укрыл ею Роджера. Повернулся окну и, определив направление, где восходит солнце, сложил ладони перед собой.
— Отче наш, иже еси на небесех…
Он читал молитву так, как в детстве учила бабушка: просто и безыскусно. «Ничего не проси у Господа! — говорила она, поднимая сухой коричневый палец. — Бог сам ведает, что тебе надобно, и подаст, коли заслужил. Есть Господня молитва, которую он нам дал, только ее и читай!» Закончив Отче наш, Козма снял плащаницу с рыцаря, свернул и спрятал в ларец. Ключ от него по-прежнему висел у Роджера на шее. Прижав одной рукой ларец к боку, Козма извернулся и закрыл замок. Затем уложил реликвию в сумку. Подумал и поместил ее под голову старого комтура, прикрыв перед этим подушкой. Ключ спрятал под одежды Роджера.
Козма уже обирался уйти, как что-то остановило его. Занимаясь делом, он увидел нечто важное, на что поначалу не обратил внимания, но теперь это не отпускало его. Козма внимательно посмотрел на Роджера и понял… Укладывая сумку под голову рыцаря, пряча ключ под его полукафтан, он не почувствовал жара, ранее исходившего от раненого. Козма положил ладонь на лоб Роджера. Тот был теплым, но совсем не горячим. Не было и прежнего, прерывистого и частого, дыхания раненого. Грудь комтура вздымалось ритмично, он просто спал…

* * *

Оставив Роджера в его комнате, Козма решил навестить Ги. У раненых сарацин и туркополов он побывал утром, а о приезде Стеллы и Ги узнал только за обедом. Оруженосца, как сказали ему, разместили в доме для воинов — низком каменном строении рядом с баронскими палатами. Подойдя к нему, Козма услыхал доносящийся из-за неплотно прикрытой двери женский смех. Заглянув внутрь, он увидел Стеллу. Она сидела на скамье рядом с Ги. Оруженосец держал в руках кусок пергамента, что-то показывая, а девушка громко смеялась. Увидев лекаря, Стелла вскочила и залилась краской. Присутствие девушки в казарме для солдат было явно неуместным. Впрочем, никого, кроме этой парочки, в большой комнате в данный момент не было.
Усмехнувшись в усы, Козма подошел ближе. Ги смутило неожиданное появление гостя, но он быстро справился с чувствами и дерзко посмотрел на лекаря. Козма, ничего не говоря, положил на скамью свою лекарскую сумку и стал разматывать повязку на культе оруженосца. Ги нехотя отложил пергамент и подчинился.
Когда последний слой холста обнажил рану, Козма не сдержал радости. Кожа культи выглядела белой, без воспаления, даже сам шов был не багровым, а ярко-розовым. Козма осмотрел повязку: следов гноя на ней не просматривалось, только небольшое бурое пятно виднелось с краю — там, где он специально оставил на культе сток. Сейчас ранка затягивалась. Скоро можно будет снять швы.
— Удивительно быстро зажило! — не сдержал удивления Козма.
— Это она меня вылечила! — кивнул Ги на скромно стоявшую в сторонке Стеллу. — Приготовила бальзам и прикладывала.
— Меня отец научил! — похвасталась Стелла и снова покраснела. — Когда я маленькая разбивала себе коленки, он мне мазал. Потом показал, как готовить бальзам.
— Можно взглянуть?
Стелла с готовностью протянула маленький глиняный горшочек. Козма сначала понюхал содержимое, затем зачерпнул пальцем. Бальзам был густой, но не настолько, чтобы комочком удержаться на пальце. Козма лизнул и сразу выплюнул: вещество оказалось невероятно горьким. Вдобавок и язык начало пощипывать.
«Растерла алоэ, — определил Козма, — плюс какая-то травка с ментолом (интересно, растет здесь мята?), плюс загуститель… Алоэ дезинфицировало рану, ментол снимал воспаление… Лучше не придумаешь». Он с улыбкой протянул горшочек обратно.
— Умница! — похвалил искренне. — Можешь стать моей помощницей.
Стелла зарделась от удовольствия. Подошла ближе и, пока Козма снимал швы, внимательно наблюдала за его движениями. Затем ловко наложила на рану бальзам и забинтовала культю.
Лечение закончилось, можно было уходить, но Козма медлил. Стелла словно почувствовала это.
— Когда мы уедем из замка? — спросила тихо.
— Как только поправится Роджер.
— Это долго?
— С неделю.
— Так много?
«Дай Бог, чтобы недели хватило!» — подумал Козма и спросил:
— Тебя здесь обижают?
— Просто скучно, — пожала плечами Стелла. — Ги рассказывал, что в Маргате — замке, где комтуром Роджер, рядом море, неподалеку порт. Я никогда не видела море, — вздохнула Стелла. — Ги говорит: оно красивое.
— Красивое, — согласился Козма. — Особенно летом. Но сейчас зима, море серое и холодное, купаться в нем нельзя.
— А корабли в порту есть?
— Как же без них?
— Я кораблей никогда не видела…
— Еще увидишь.
— Ги говорит: мы сядем на корабль и поплывем через море в Марсель. Неделю будем плыть, если не больше. В Марселе купим лошадей и отправимся в Аквитанию, в замок родителей Ги.
«Э, да у вас все слажено!» — подумал Козма и улыбнулся. Теперь пришел черед Ги краснеть.
— Чем займешься дома? — спросил Козма, чтобы помочь юноше преодолеть смущение.
— Поступлю секретарем к барону или графу, — неуверенно ответил Ги. — В нашем краю многие даже читать не умеют. Помощник нужен.
— Ты знаешь грамоту?
— Братья-монахи учили меня латыни. В Леванте рыцарю надо знать языки и уметь писать. Правда, был я не лучшим учеником, — Ги вздохнул.
— Он знает латынь, — вступилась Стелла. — И лингва-франка. Пишет красиво.
— Стелла говорит, что секретарю надо и по-гречески, — сказал Ги. — Не знаю… Не слышал, чтобы в Аквитании кто-либо знал греческий.
— Секретарю он нужен! — надула губки Стелла. — Вдруг граф поручит тебе библиотеку привести в порядок? Ты не будешь знать даже, какие там книги!
— Думаешь, у графов есть книги?
— Это он ленится язык учить, — пожаловалась Стелла Козме. — Стоит мне отвернуться — сразу за меч! Машет им, машет… Нельзя раненому! Пусть лучше учится! Греческие буквы в начертании труднее латинских, — Стелла взяла со скамьи кусок пергамента и показала Козме. — Смотрите, как смешно он пишет омегу! — она прыснула.
— Знание языков еще никому не мешало, — поддержал Стеллу Козма. — Только не думаю, что простому барону в Аквитании понадобится секретарь. Рекомендую ехать в Тулузу, ко двору графа Раймунда. Там много ученых людей, там покровительствуют поэтам, устраивают среди них состязания. Стихи при дворе Раймунда сочиняют все, поэтому переписки много.
— Женщины тоже участвуют в поэтических состязаниях? — спросила Стелла, широко открыв глаза.
— Еще как! Многие побеждают в турнирах трубадуров. Музыку при дворе любят, так что для играющей на сазе служба сыщется.
— Слышал? — повернулась Стелла к Ги.
Тот ответил ей влюбленным взглядом.
«С этой девочкой не пропадешь! — подумал Козма. — Ручки у нее маленькие, но держит крепко. Будет управлять мужем, но при случае глотку за него перережет. Такую жену найти, что в лотерею выиграть. Повезло Ги!».
Он кивнул парочке и вышел. Ги догнал его во дворе.
— Извини, рыцарь, — спросил, придержав Козму за рукав. — Хочу спросить. Стелла не знатного рода…
— Ну и что? — пожал плечами Козма.
— Моим родным может не понравиться.
— Ты собираешься жениться на них или Стелле?
Ги смутился.
— Стелла — дочь воина, сражавшегося за Святую Землю. Скажи это своим родственникам. Если не уверен, что они ее примут, поезжай сразу в Тулузу.
Ги кивнул.
— Деньги есть? Чтобы плыть в Марсель и на первое время в Тулузе?
— Возьму у Роджера. Он мне дядя.
Лицо Козмы выразило такое изумление, что Ги торопливо пояснил:
— Роджер — брат моей матери. Я приплыл в Левант три года назад, мать хотела, чтобы дядя сделал из меня рыцаря — такого же, как и он.
Козма кивнул и пошел к себе. В комнате бросил свою лекарскую сумку под скамью, растянулся сверху и заложил руки под голову. Когда некоторое время спустя в дверь заглянул Ярукташ, Козма спал. Евнух осторожно подошел к скамье, заглянул в лицо хозяину. Козма ровно дышал и улыбался во сне. Ярукташ покачал головой и тихо вышел.

13

Полковник Иванов занимался странным делом: склонившись над картой, закрашивал отдельные участки ее зеленым маркером. Работал старательно: наклонял голову в сторону, чтобы определить ровно ли лег цвет, острым кончиком маркера обводил контуры цветовых пятен. В эту минуту он походил на старательно ученика, выполняющего домашнее задание. Для более полного впечатления не хватало только высунутого от усердия кончика языка и очков-блюдечек на носу. В этой старательности было нечто неестественное, будто прилежного школьника с непонятной целью искусственно состарили, оставив ему прежнее сознание, при этом забыли занять делом, соответствующим новому возрасту.
Закончив работу, полковник отодвинул карту и еще некоторое время смотрел на нее, любуясь проделанной работой. Сидевший напротив Егорычев не выдержал и заулыбался.
— Нечему радоваться! — буркнул Иванов, не поднимая взгляда (улыбку товарища он заприметил боковым зрением). — Прочесали весь север и северо-восток Палестины. Результат — ноль.
— Ты уверен, что прочесали тщательно? — отозвался Егорычев. — Тут такая территория, что эскадрилья нужна.
— Это в нашем времени. Разветвленная сеть дорог, плотная застройка городов, наличие дачных и коттеджных участков. Здесь — пустыня. Селения редки, дороги присутствуют чуть ли не в единственном числе, лесов и рощ мало. Проверить территорию легко и просто, что и было сделано. Но результата нет.
— Исследователи ушли в другом направлении?
— Нечего им там делать! — полковник в сердцах швырнул маркер на карту. — Понимаешь, нечего! Это против всякой логики.
— А если…
Егорычев не договорил.
— Живы! — успокоил Иванов. — Утром сообщили, что жена Ноздрина, применив свое чародейство, видела мужа.
— Горюет?
— Велела передать муженьку при случае, чтоб домой не возвращался. Проще говоря, послала нах.
— Что так? — заинтересовался Егорычев.
— Подругу Аким завел. Молодую, красивую и блондинку вдобавок. Живет он с ней, по рассказам жены, в каком-то замке, где эта блондинка главная: то ли графиня, то ли баронесса. А наш друг-исследователь при ней в сердечных друзьях.
— Парень время зря не теряет! — завистливо вздохнул Егорычев. — Не то, что мы… Тут и брюнетка сгодилась бы, даже не слишком молодая. Может, съездим в Аскалон? Деньги есть.
— Отставить, майор! — рявкнул Иванов. — Не хватало мне блядства в воинском подразделении!.. Наемникам каждый день по два литра вина даем, они за бабу глотки резать станут.
— Так мы ее сюда не повезем, — робко продолжил Егорычев, но полковник не поддержал разговора. Оба смолкли. Пауза затянулась, и ее прервал появившийся на пороге оператор Костя с ноутбуком под мышкой. Он нерешительно потоптался у входа, видимо, ожидая, что его пригласят войти, но, не дождавшись, вошел сам.
— Самолет-разведчик прислал сигнал? — поднял голову полковник.
— Нет! — отрапортовал Костя.
— Тогда в чем дело?
— Есть информация. Любопытная.
— Показывай.
Константин прошел к столу и включил ноутбук. Развернул его экраном к офицерам, и, поелозив пальцем по тачпаду, остановил курсор на одной из иконок.
— Было задание искать небольшую группу всадников, не обращая внимания на крупные скопления войск, — сказал Константин, кашлянув. — Поскольку скопления слишком многочисленны, чтобы быстро определить среди них необходимый объект. Появление в их составе исследователей маловероятно к тому же нежелательно, чтобы «шмель» видели многие…
— Я помню, что приказывал… — прервал его Иванов.
— Четыре дня назад, когда «шмель» возвращался с патрулирования, он заметил в одной из горных расщелин большое скопление людей. Камера дала сигнал, ноутбук включился…
— И?
— Там шла битва. Сначала я думал, что сарацин с сарацинами, лишь позже рассмотрел, что среди воинов есть христиане.
— И ты, конечно же, не удержался от того, чтобы повернуть самолет! — вздохнул Иванов. — Присылают детей, в игрушки не доигравших…
— Понимаете!.. — Константин облизал губы. — Я много раз видел битвы в кино. Копья, мечи, луки и стрелы… Очень хотелось знать, как по-настоящему…
— Узнал?
Константин кивнул.
— А если б они твой «шмель» стрелой или копьем?
— Самолет не могли видеть. Они дрались! Кони ржут, люди кричат, мечи звенят…
— Проще говоря, — вмешался Егорычев, — ты развернул «шмель» и несколько раз прогнал его над битвой, записывая картинку на камеру. Я правильно понял?
Константин снова кивнул.
— Хорошо получилось?
— Не совсем, — вздохнул Константин. — Съемка шла с верхней точки, ракурс поменять было сложно. В кино, конечно, битвы показывают лучше. Есть динамика, крупный план, рубятся красиво. Здесь просто люди стоят и тычут друг в друга копьями или из луков стреляют.
— Тем не менее, ты решил, что нам это интересно, — продолжил Егорычев. — Почему?
— Понимаете!.. — Константин снова облизал губы. — Я боялся, что вы будете ругать меня за эту запись, поэтому смотрел ее тайком, вечерами. Не сразу догадался использовать программу распознавания лиц. Предположить было сложно, что исследователи здесь…
— Так! — Иванов вскочил и приник к экрану. — Включай!
Константин щелкнул пальцем по тачпаду. На экране возникла толчея из людских голов в шлемах. Константин нажал клавишу, и маленькая квадратная рамка побежала наискосок по экрану и замерла, выхватив из толпы лицо одного из воинов. Рамка раздвинулась, заняв треть изображения на экране; вместе с ней укрупнилось захваченное рамкой лицо. От большого увеличения черты его выглядели нерезкими.
— Трудно разобрать, — прокомментировал полковник.
— Я обработал фото, — сказал Константин и нажал следующую клавишу.
По увеличенному снимку словно пробежала рябь, постепенно стали исчезать крупные точки, составлявшие изображение, фон становился однородным, а линии — четкими. Процесс шел медленно, и оба офицера от нетерпения стали ерзать на скамье.
— Это запасной ноутбук, — извиняющим тоном произнес Константин. — Здесь процессор медленный.
— Готового снимка нет? — раздраженно спросил Егорычев.
— Есть, но я хотел, чтоб вы видели, где он взят.
Полковник Иванов только рукой махнул. Тем временем программа завершала работу; на трех мужчин с монитора смотрело суровое, бородатое лицо. Глаза у воина были прищурены, рот перекошен в застывшем крике.
— Ноздрин? — не то вопросительно, не то утвердительно сказал полковник.
— Он! — подтвердил Егорычев.
— Другие фотографии есть? — спросил Иванов.
Константин покачал головой:
— Только эта.
— Покажи весь сюжет.
Константин пробежался пальцами по клавиатуре, и на экране возникла долина у подножия невысокой горной гряды. Съемка шла с высоты птичьего полета: самолет-разведчик скользил над дорогой, петлявшей вдоль холмов и круч. Дорога исчезла между скал, здесь самолет взмыл вверх и пошел над горами.
Иванов с Егорычевым не сразу сообразили, что это за тени копошатся на дне ущелье — картинка промелькнула слишком быстро. Теперь в объективе видеокамеры были только горы. Но тут «шмель», видимо, получил команду от оператора: самолет развернулся и полетел обратно. Нырнув в ущелье, снизил скорость и прошел над горной дорогой к долине.
Константин щелкнул клавишей. Скорость передачи изображения замедлилась; теперь самолет-разведчик словно плыл над дорогой. Сначала офицеры увидели табун коней под присмотром нескольких воинов, затем в кадре возникло поле битвы. Это походило на кошмарный сон: люди внизу медленно тыкали в противников копьями, медленно поднимались вверх мечи, и даже стрелы с тетивы луков срывались медленно — так, что был отчетливо заметен их полет. Лиц воинов рассмотреть было невозможно: они не глядели вверх, но и без того физически ощущалась ярость и накал сражения.
«Шмель» выскочил из ущелья, развернулся над долиной (эти кадры Константин промотал быстро) и снова поплыл над битвой. В этот раз картинка была иной: самолет разведчик опустился ниже, накренился, и шел у самого края ущелья, едва не задевая горный склон брюхом. Видеокамера, повернув объектив, снимала панораму ущелья.
— Перешел на ручное управление, изменяя угол съемки, — пояснил Константин. — Хотелось видеть лица. Когда самолет прямо над людьми, их не разглядеть.
И вновь офицеры увидели медленно-яростную схватку, только в этот раз картинка была иной. Те воины, в которых на предыдущих кадрах летели стрелы, теперь лежали на земле, как и другие, в которых несколько минут назад тыкали копьями или рубили их мечами. Константин нажал клавишу и кадр замер.
— С этой точки камера увидела Ноздрина.
— Приблизь! — велел Иванов.
Константин повиновался. Офицеры увидели двух воинов, прижавших спинами к склону. Их обступили со всех сторон враги. Ноздрин (теперь уже все знали, что это он), закрывшись щитом, хлестал нападавших кистенем. Рыцарь, стоявший плечом к плечу к исследователю, отбивался мечом.
— Это не Телюк? — спросил полковник.
— Нет! — уверенно ответил Константин. — Сейчас сами увидите!
Картинка вновь обрела движение, и неизвестный рыцарь на мгновение поднял голову, глянул прямо.
— Кажется, он увидел самолет! — сказал Егорычев.
— И не один раз! — подтвердил Константин.
Когда «шмель», развернувшись над дальним концом ущелья, вновь поплыл над полем битвы, офицеры убедились сами. Рыцарь теперь стоял на коленях, закрываясь щитом. Голова его была запрокинута, взор устремлен в небо.
— «Шмель» сверху красный для лучшего поиска в случае аварии, — задумчиво произнес Егорычев, — снизу покрыт серебристой краской. Не знаю, как сейчас, но в первый раз, когда самолет полз брюхом по склону, не заметить его было нельзя.
— Судя по последней картинке, рыцарь вряд ли выжил в этой бойне, — вздохнул Константин.
— Все равно внеси его фото в поисковую программу, — велел Иванов. — Поскольку здесь он рядом с Ноздриным, значит, они вместе.
Константин кивнул.
— Чем кончилась битва? — спросил Егорычев.
— Не знаю, — пожал плечами Константин. — Это последний сюжет. Над долиной я поднял «шмель» и повел его сюда. Горючее кончалось.
Иванов отодвинул ноутбук и склонился над картой.
— Где это произошло?
— Примерно здесь! — показал пальцем Константин.
— А точнее?
Константин склонился над картой, пытаясь рассмотреть детали на закрытых маркером участках. Полковник вздохнул и достал из сумки новый, не закрашенный лист. Константин, поводив глазами, уверенно указал место на карте.
— Когда была битва?
— Четыре дня назад.
— Вчера мы получили сведения, что Ноздрин жив, находится в замке и ему вроде как там неплохо, — сказал полковник. — В километрах пятидесяти от места сражения есть какой-либо замок?
— Почему пятидесяти? — удивился Егорычев.
— Потому что в тот день они дрались, потом зализывали раны. Ночь провели там же. Тронулись в путь поздно утром: предстояло устроить перевозку раненых (раненые у них были — это железно!). Из-за тех же раненых двигались медленнее обычного. Кроме того, Ноздрину понадобился хотя бы день, чтобы охмурить эту баронессу или графиню…
— Можно и быстрее! — засомневался Егорычев.
— Когда имеешь дело с блядью из подворотни. Это ж главная в замке дама, ей хоть для приличия поломаться нужно. Итого мы имеем два дня пути. Пятьдесят километров, не больше.
Егорычев достал другую карту и стал сверять рисунок местности с тем, что был на карте полковника.
— Этих замков в двенадцатом веке здесь было как мушиных какашек на портрете моей теще, — бормотал он, скользя пальцем по листу. — От многих даже кирпича не осталось. Найди тут!
Внезапно палец майора замер. Он несколько раз перевел взгляд с одной карты на другую и удовлетворенно кивнул:
— Есть! Замок Азни, центр одноименной баронии. До нашего времени дошли развалины. Пустынная горная местность, в стороне от туристических маршрутов. Никто не пытался восстанавливать замок. Исторические сведения о нем скудны.
— Других замков поблизости нет?
— Может, и были. Сведений нет.
— Значит, Азни! — решительно сказал Иванов. — Гони «шмель» сюда! — повернулся он к Константину. — Пусть самолет оближет замок сверху до низу! Неважно, увидит кто «шмель» или нет. Включай программу распознавания лиц параллельно с записью, как только захватит любого из тех, кто в поиске, немедленно ко мне.
Константин кивнул и потянулся за ноутбуком.
— Оставь! Мы с майором посмотрим еще раз.
Когда Константин ушел, Иванов включил воспроизведение, и они с Егорычевым молча просмотрели сюжет заново. Когда видеозапись кончилась, Иванов закрыл ноутбук и отодвинул его подальше. Насупился.
— Пострашнее отрезанных голов заложников, — кашлянув, сказал Егорычев. — Поганое дело — холодное оружие. В кино это выглядит красиво, а на деле… Не позавидуешь ребятам!
— Не на прогулку шли! — хмуро сказал полковник.
— Резня тоже не планировалась.
Иванов встал и, заложив руки за спину, задумчиво прошелся по комнате.
— Скажи Диме, что выступаем завтра на рассвете, — сказал, остановившись у стола. — Пусть собираются!
— Вдруг исследователей там нет?
— Найдем в другом месте. Направление известно — впервые за три месяца. Надо спешить. Еще одна такая мясорубка, и экспедицию можно сворачивать. Не понимаю, как они в этой выжили.
— Расскажут! — улыбнулся майор.
Иванов вздохнул и вышел.

* * *

Маленький серебристый самолетик выскочил из-за пологого холма, заложил вираж над береговой линией и направился к масличной роще. Миновав ее, стал описывать круги невдалеке от поместья из нескольких каменных зданий и высокой, квадратной башни. Внезапно шум мотора смолк, винт, создававший впереди «шмеля» блестящий нимб, замер, и самолет камнем пошел к земле. Почти сразу же над ним выпорхнуло маленькое белое облачко, раздался негромкий хлопок, и самолетик, покачиваясь на стропах, стал медленно спускаться на парашюте.
Два всадника выехали из ворот поместья и галопом помчались к предполагаемому месту приземления. Они успели вовремя: «шмель» мягко упал в траву прямо перед мордами коней. Животные, испугавшись, прянули назад. Всадники успокоили лошадей; один из них спрыгнул на землю и быстро сложил круглый парашют из белого шелка в открытый отсек самолета-разведчика. Затем поднял сам аппарат и приторочил его ремнями к седлу.
— Достань карты памяти! — сказал Иванов, который все это время оставался в седле, оглядываясь по сторонам.
— Может, лучше Костя сделает, Игорь Иванович? — спросил Колбин, нерешительно поглядывая на полковника.
— Пока он с башни спустится! — махнул рукой Иванов. — Не терпится посмотреть.
Колбин пожал плечами и извлек из седельной сумки отвертку. Отвернув на брюхе самолета-разведчика четыре винта, он снял крышку и вытащил пять маленьких прямоугольных карточек. Отдал их полковнику, а сам прикрутил крышку на место. Едва Колбин вскочил в седло, как из масличной рощи выскочил отряд всадников. Пригнувшись к шеям коней, они на полном скаку помчались к офицерам.
— Оп-па! — Колбин потащил из ножен саблю.
— Оставь! — приказал Иванов, привставая на стременах. — Их с десяток и с копьями. Сабля против копья — дурость! Махнуть не успеешь, как из тебя дуршлаг сделают.
Всадники на ходу перестроились полумесяцем и, подскакав ближе, взяли офицеров в полукольцо. Осадив коней, они не опустили копий. Широкие, остро отточенные наконечники грозно колыхались на расстоянии лошадиного прыжка, метя в горло незнакомцам. Из строя нападавших выехал сарацин в блестящем панцире и шлеме с крашенным конским хвостом на шишаке.
— Мы видели, здесь упала птица с красной спиной и серебряным брюхом, — сказал он надменно. — Ты знаешь, где она?
Иванов не ответил, насмешливо поглядывая на сарацина. Тот заерзал в седле, глянул на Колбина и заметил притороченный к седлу капитана самолет.
— Ты подобрал ее! — сказал сарацин радостно. — Она мертва? Отдай птицу!
— Почему я должен отдать тебе то, что принадлежит мне? — спросил Иванов.
— Я Али, сотник эмира Асколона, — сердито сказал сарацин. — Все, что упало с неба на земли эмира, принадлежит ему.
— Это моя земля, я купил ее у законного владельца, — ответил Иванов. — Все, что падает на эту землю, принадлежит мне по древнему праву. Скажи это эмиру.
Али смешался.
— Мы не раз видели в Аскалоне эту странную птицу, — сказал он, нахмурясь. — Она всегда появляется с этой стороны и возвращается сюда же. Птица странно гудит, не машет крыльями, спина у нее красная, как кровь, а брюхо будто сделано из серебра. Многобожники говорят, что это крест, посланных их богами как знамение. Эти разговоры смущают правоверных. Эмир считает, что это все козни многобожников, которые посылают птицу, мстя нам за потерянные города. Мне велено найти злоумышленников и доставить к эмиру. Ты говоришь, что птица твоя. Может, ты посылаешь ее в небо? Тебе придется поехать со мной.
— Я не поеду с тобой, сотник Али, — улыбнулся Иванов.
— Я велю привести тебя силой.
— Не получится!
Полковник привстал на стременах, заглядывая за спину сарацину. Али невольно обернулся и сдавленно вскрикнул. Из ворот поместья вылетел конный отряд. На поле он лихо развернулся в лаву и с копьями наперевес помчался на врага. Сарацины смешались, завертелись, не зная, продолжать ли им угрожать копьями двум наглым франкам или обратить их против более грозного противника. Али, наконец, пришел в себя и прокричал команду — сарацины стали разворачиваться лицом к поместью. Воспользовавшись суматохой, Иванов и Колбин выскочили из окружения и поскакали к своим. На середине поля они соединились и уже вместе двинулись на обидчиков.
Всадник в малиновом халате, возглавлявший атаку, поднял вверх копье с вымпелом, и конный строй лавы сдвоился. Передняя шеренга осталась с копьями наперевес, вторая натянула луки. Конные лучники следовали за передней шеренгой, чуть поотстав и целясь в разрывы между спинами копейщиков. В двух лошадиных прыжках от противника воины разом осадили коней. Полковник Иванов выехал вперед.
— Сотник Али! Я беру в плен тебя и твоих воинов!
— Мы будем сражаться! — крикнул Али, обнажая кривой меч.
— У меня лучников по одному на твоего воина и столько же копейщиков. Если кто из вас пошевелится, то получит стрелу в горло. Копейщики добьют раненых. Зачем вам бесславная смерть?
— Эмир отомстит за нас.
— Ты этого не увидишь.
— Мы не будем сдаваться, франк! Я знаю, как вы обращаетесь с пленными. Ты бросишь нас в подвал и прикуешь цепью к стене. Мы будем голодать и мерзнуть. Потом ты продашь нас на галеры пиратам, где мы и умрем. Лучше погибнуть в сражении.
— Мне не нужны пленные, Али! Мне нужно уходить отсюда, а пленные будут мешать. Завтра вы будете свободны и вернетесь в свои дома живыми и здоровыми.
— Когда мы придем в Аскалон, эмир вышлет погоню. Тебя и твоих воинов поймают. Их продадут в рабство, а тебе отрежут голову за то, что посмел восстать против воинов Аллаха, — злорадно сказал Али.
— Когда б я боялся эмира, то не посмел бы на вас напасть, — засмеялся полковник. — Сдавайся, Али! Вам ничего не грозит. Мы отведем вас в подвал, там бочки с вином и соленое мясо. Вы весело проведете ночь, а завтра отправитесь в Аскалон. Это лучше, чем лежать в поле со стрелой в глотке.
Али оглянулся на своих мамлюков. Они слышали речь седого франка, и по лицам воинов было видно, что слова возымели действие. Сотник вздохнул и бросил меч в ножны.
Наемники сноровисто разоружили Али и его мамлюков, связали им руки и пешими погнали к поместью. Колбин командовал впереди, а Иванов и Егорычев в малиновом халате замыкали процессию.
— Мы заметили их с башни, — сказал майор по-русски, сдерживая поводьями горячившегося коня. — Вас предупреждать было поздно, поэтому сыграл тревогу. Как атака? Заметил, как перестроились? Неделю прием отрабатывали!
— Перестроились лихо, — хмуро отозвался Иванов. — Но еще лучше, что мамлюки сдались без боя. Не дай бог сотник Али заупрямился бы! Это тебе не кино, рубить пришлось бы по-настоящему.
— Принес же их черт! — вздохнул майор.
— Не черт! Самолет отследили. Я знал, что это случится, но не ждал, что так быстро. Люди здесь смотрят в небо чаще. Средневековье… Ни проводов, ни самолетов. Только птички летают. И одна из них — с красной спиной. Провалились, как последние дилетанты! Трудно было «шмель» перекрасить?
— Что теперь?
— База спалена, Леша! Уходим!
— Может, подержим мамлюков подольше?
— Что это даст? Их сегодня станут искать, а завтра войско эмира будет здесь. Сворачиваемся! На все не больше часа! Берем продукты, оружие и рации. Катапульту на башне демонтировать!
— Кто выпустит пленных?
— Свои. Те, что будут искать. Еще лучше — напоить их до поросячьего визга. Чтоб очнулись только к утру. Чтоб до полудня, выползали из подвала, похмельные.
— Поручим Колбину! — засмеялся Егорычев. — Такое задание ему в охотку.
— Ты отвезешь самолет, катапульту и компьютеры в пещеру, заберешь с собой Костю. Я с отрядом иду в Азни. Спасибо сотнику Али, что пригнал запасных коней, я как раз собирался купить.
— Почему ты не берешь меня, Игорь? — спросил майор после недолгого молчания.
— Мне нужен надежный человек в пещере. Знающий, опытный, способный в сложную минуту принять правильное решение, прикрыть мой тыл и обеспечить возвращение отряда. Знаешь другую кандидатуру?
Егорычев подумал и покачал головой.
— И вот еще… — добавил Иванов. — Из пещеры станете выходить только ночью, лишь для короткого сеанса связи. В остальное время сидите на своей стороне. Сарацины отследили «шмель», отследят и чужаков. Я не хочу пробиваться к вам через войско…
В приземистое каменное здание поместья Иванов зашел один. Во дворе шла суета, бегали люди: под присмотром Егорычева наемники и офицеры паковали вещи и вьючили лошадей. Полковник включил ноутбук, вставил в считывающее устройство одну из карт, извлеченных Колбиным из самолета-разведчика. Включил программу сканирования изображения, подождал результата и заменил карту. Затем проделал это еще и еще. Лишь на четвертой карте поиск сработал. Иванов включил медленный просмотр и некоторое время внимательно изучал запись. Затем щелкнул клавишей повтора…
Самолет-разведчик делал плавные круги над замком, камера тщательно фиксировала мельчайшие детали оборонительного сооружения. Полковник видел мощные стены на каменистом холме, единственные ворота, защищенные двумя низкими башнями, нависающими по обеим сторонам прохода в замок, высокую, квадратную башню-донжон в центре замкового двора. На стенах стояло несколько стражников, во дворе Азни шла обычная суета: спешили по своим делам слуги, конюхи выводили лошадей, двое сменившихся воинов точили мечи, вращая круглый камень, насаженный на кривую рукоять. И лишь один человек не участвовал в общей суматохе: стоял на площадке правой надвратной башни и внимательно следил за полетом «шмеля».
— Ты видишь нас! — прошептал Иванов. — Но не удивлен.
Полковник пробежался пальцами по клавишам. Картинка на экране монитора застыла, квадратная, белая рамка побежала по диагонали и, захватив лицо человека на башне, увеличилась в размере. Иванов с минуту разглядывал изображение. У человека, попавшего в объектив камеры, было худое изможденное лицо, глубоко запавшие глаза и борода с густой проседью. Он был немолод, но не дряхл; от лица и фигуры старого воина исходила явственно ощущаемая сила. Но Иванова поразило не это. Лицо незнакомца светилось радостью.
— Почему ты улыбаешься? — прошептал полковник. — Чему рад? Несколько дней назад в ущелье ты стоял на коленях рядом с Акимом, закрывшись щитом. Тебя там славно покалечили сарацины, возможно даже, чуть не убили. Ты и сейчас еле стоишь на ногах. Но улыбаешься. Почему?..

14

Сражение у Тира догорало. Осажденные ходе стремительной вылазки оттеснили сарацин от городских ворот и теперь ломали лестницы, рубили секирами деревянные щиты, которыми мамлюки закрывались от стрел, подступая к стенам. Убегавших сарацин франки не преследовали. То ли спешили уничтожить средства приступа (на изготовление новых уйдет немало времени и денег), то ли вовремя усмотрели другую опасность. В полумиле от ворот Тира, притаившись в ложбине, грозно застыла пестрая масса конницы, готовая в любой миг ринуться на многобожников. Но Саладин, наблюдавший за сражением с небольшой возвышенности, медлил с приказом.
Он сидел на спине тонконогого, породистого жеребца, опираясь больной спиной на высокую луку седла. Лицо султана было бесстрастно. Начальник конницы уже несколько раз как бы ненароком выезжал вперед войска, искусно имитируя горячий норов застоявшегося коня, но Саладин словно не замечал ухищрений тысяцкого.
Уловка не удалась. Он преднамеренно послал сегодня на стены Тира самых слабых и неумелых. Они неловко ставили лестницы, робко лезли наверх, и как только франки, скрытно перебросив силы по тайным ходам-потернам, вышли наружу, мамлюки пустились наутек. Саладин ждал, что озлобленные длительной осадой, засыпаемые в течение месяца камнями и стрелами, изголодавшиеся франки, почуяв запах крови врага, потеряют разум. Бросятся остервенело рубить убегавших, гнать их до самого лагеря. Вот тогда придет торжество истинной веры! Из ложбины, стронутая с места взмахом руки, вырвется легкая конница, помчится к городу, отрезая многобожникам путь к отступлению. Следом двинутся на врага сотни верховых в панцирях, а из-за их спин лучники пустят тучу смертоносных стрел. На поле у Тира закипит битва, подобная той, что свершилась у подножия Хаттинского холма у Тивериады. И с тем же концом. Франков слишком малочисленны, чтобы противостоять тысячам всадников, они все найдут смерть под стенами, на глазах у своих жен и детей. Но, главное, будет покончено с этим шайтаном Конрадом, который приплыл в Тир этим летом и за короткое время сумел не только укрепить город, но и зажечь сердца его жителей неукротимым духом сопротивления. Главный враг султана должен был выйти в поле и попасть в расставленную ловушку. В этом Саладин не сомневался. Конрад всегда возглавлял вылазки, так и было и в этот раз. Но хитрый франк разгадал уловку старого султана.
Саладин видел, как всадник в вороненых доспехах на высоком рыжем коне разъезжает у стен Тира, отдавая команды. Вот он плетью прогнал воинов, столпившихся у тел сарацин, предоставив право обдирать убитых выбежавшим из ворот жителям. Воины нехотя потянулись к стенам — помогать ломать лестницы и рубить щиты. Конрад махнул рукой: из ворот города стали выезжать повозки, куда проворные горожане стали складывать раненых и убитых, а также грузить оружие, снаряжение и другую добычу. Франкам следовало помешать, но Саладин знал: его всадники не успеют проскакать и половины расстояния, отделявшего их от города, как ворота закроются, и на поле перед ними останутся только трупы. Проклятый Конрад!
Сердясь на врага и ругая его, Саладин никак не мог избавиться от другого чувства: Конрад ему нравился. Он сражался не так, как другие франки. Те не имели малейшего представления о военной хитрости, в сражении мчались прямо на врага, уповая только на свою силу и храбрость. Они остервенело врубались в ряды правоверных, нисколько не смущаясь тем, что врагов многократно больше. Эта бесшабашная отвага много лет приносила им победы: правоверные приходили в смятение и разбегались. Но те же самые франки, встретив жесткий отпор, терялись. У Хаттинского холма их король Лузиньян, вместо того, чтобы поднять дух своих воинов, когда войско попало в окружение, велел разбить лагерь и стал молиться. Оказавшись в плену, король многобожников трусливо согласился отдать Аскалон в обмен на свободу. Великий магистр тамплиеров, вождь христианских псов, десятилетиями рвавших на куски мусульманские земли, купил себе жизнь сдачей крепостей, каждая из которых могла месяц сдерживать продвижение войск правоверных. Саладин знал, что священная книга многобожников, как и Коран, обещает воину, павшему в сражении за свою веру, место в раю. Но вожди варваров не спешили это место занять. Презренные, они дрожали за свою жизнь. Среди франков, попавших в плен у Хаттинского холма, лишь один не испугался. Старый Рено из Керака, подлый пес, давний и самый ненавистный враг султана, грабивший сирийские караваны и несколько лет тому затеявший поход в Аравию, что едва не привело к потере святых для правоверных городов Мекки и Медины. Рено отказался принять истинную веру в обмен на жизнь. Саладин убил его своею рукой, прямо в шатре, притворившись разгневанным преступлениями барона. На самом деле гнева не было, только расчет. Гордый отказ старого рыцаря мог придать мужество другим франкам. Если б Рено согласился изменить вере, он спас бы рыцарей-монахов. Конечно, тех подержали бы в цепях год-другой, но затем отпустили бы за выкуп. Золота можно было требовать много: ордена многобожников славится своим богатством, выкупных денег хватило бы на цитадель, вроде той, что он возвел в Каире. Вместо этого монахов пришлось зарезать на глазах у всех. Видя это, предводители франков испугались… В конце концов, те земли, что они передали султану в обмен на свободу стоили много больше выкупа за монахов, к тому же орденские рыцари были самыми умелыми и непримиримыми противниками истинной веры. Убив их, Саладин не прогадал. Он сдержал слово, отпустил короля и магистра, хотя брат и дядя упрекали его. Султан только улыбался в ответ. Брат и дядя были некудышними полководцами и не понимали, что воины могут простить своему предводителю многое. Пьянство, разврат, легкомысленное отношение к врагу, приведшее к поражению войска, голод и даже несправедливость. Но ни один воин никогда не простит своему вождю трусости. Полководец имеет право посылать воина на смерть, но и сам, если так случится, не должен дрогнуть у врат рая. Опозоренным вождям франков никогда не собрать войска против правоверных, они не опасны. Угрозу несут такие, как Конрад…
Когда войско султана приступило к Тиру во второй раз, из города сбежали двое правоверных. От них Саладин узнал все о своем новом враге. Маркиз из Монферрата плыл на помощь Лузиньяну, но опоздал к битве у Тивериады. Тогда он направил свои корабли к не покоренному Тиру. Но не стал высаживать воинов на берег, ждал, чтобы жители города признали его правителем. Саладин оценил этот шаг: маркиз берег воинов и не собирался понапрасну проливать их кровь. Зато когда горожане принесли омаж, Конрад стал заботиться о них, как о детях. Он не бравировал рыцарской отвагой, ввязываясь в бессмысленные стычки с врагом, как поступали другие предводители франков, спокойно и терпеливо сидел за неприступными стенами Тира, нанося удары лишь когда требовалось. И всегда побеждал. Малой кровью. Зато в войске султана убитых считали тысячами после каждого приступа. Тысячи умирали от ран и болезней. А защитники Тира пребывали в здравии и даже позволяли себе насмехаться над напрасными попытками правоверных овладеть городом.
Саладину как-то донесли, что среди рыцарей, попавших в плен у Тивериады, есть старый герцог, отец Конрада. Он велел привести его под стены Тира и пригрозил зарезать, если Конрад не сдастся. Маркиз спокойно ответил, что убийство безоружного пленника останется пятном на чести султана, а сам он будет считать своего отца мучеником, павшим за веру. Саладина глубоко уязвил этот ответ, но мысленно он восхитился достоинством, с каким молодой маркиз выдержал нелегкое испытание. Султан велел тайно поместить старого герцога в один из своих замков, где содержать в почете и довольстве. Убивать заложника герцога было бессмысленно, мог пригодиться. Судя по всему, с Конрадом еще придется договариваться…
Под стенами Тира Саладин впервые понял, что милость, которую явил ему Аллах в этот год, не бесконечна. Поначалу Аллах даровал щедро. Правоверные сокрушили могучее войско многобожников под Тивериадой, разнесли его в пыль. После чего города Сахеля, почти век бывшие недосягаемой мечтой султанов и атабеков, стали падать в руки Саладина, как перезрелые финики с пальмы. Никто из султанов никогда не добивался столь много и в столь короткое время. Почти весь Сахель лежал у ног Саладина. Кроме Тира, Триполи и Антиохии… В той безумной череде побед, следовавших одна за другой летом и осенью 583-го года хиджры, сопротивление маленького города-порта казалось Саладину не стоящим внимания. За спиной оставался непокоренный Эль-Кудс, франкский Иерусалим, с его величественными святынями, стотысячным населением и неисчислимыми богатствами. Лишь когда над Эль-Кудсом воссиял полумесяц, вспомнили о Тире. Но в городе уже правил Конрад…
Саладин понимал свой просчет. Эль-Кудс никуда бы не уплыл из его рук. Окруженный со всех сторон землями правоверных, лишенный возможности получать помощь извне, он пал бы даже без кровопролитной осады. В первую очередь следовало занимать порты. Франки не смирятся с потерей своего королевства, их муллы опять призовут многобожников в крестовый поход, и только что занятый правоверными Сахель придется оборонять. Императоры ромеев не горят желанием пропускать крестоносцев сквозь свои земли — слишком много разорения и убытков несет такой проход, поэтому основной путь в Сахель лежит морем. Через порты. Тир может стать очагом, где возгорится пламя новой войны с многобожниками. Пришедшие из-за моря крестоносцы никогда не признают королем Лузиньяна — тот опозорен. А вот Конрада королем выберут. У Сахеля появится страшный враг: умный, умелый, отважный. Если рядом с Конрадом встанут такие воины, как Роджер из Маргата… Все, что завоевано в этот год, можно потерять очень быстро…
Боль выстрелила в поясницу и жгучим огнем побежала по хребту. Лицо Саладина перекосила гримаса, но он тут же придал ему прежний, бесстрастный вид. Слишком много глаз устремлены на султана. «Никто не должен видеть твою радость, печаль и боль. Чувства делают тебя ближе к ним, а ближнего не боятся. Его пожалеют, а потом задумаются: так ли он велик и непогрешим…»
Острый приступ прошел, но спина продолжала ныть. «Я стар, мне почти пятьдесят, — угрюмо думал Саладин, устремив взор вдаль. — Скоро умру. Меня не убьют, как Нур-ад-Дина, родственникам невыгодна моя смерть, и они не подпустят врага к моему ложу во время сна, как то случилось с Нуром. Я умру от болезни, от которой по телу идут красные пятна, потом отваливаются пальцы, а лицо становится подобным морде льва. Арабы называют ее проказой, а франки — лепрой. От проказы умер король Балдуин; правоверные говорили: его проклял Аллах! Что скажут после моей смерти? Ни один лекарь из тех, кто живут под луной, не умеет лечить эту болезнь. Пятна появились на голове, у края волос, теперь уже есть на руках. Мне приходится глубже нахлобучивать чалму и не снимать перчаток даже в жару. Слуг клятвой на Коране обязали молчать, но рано или поздно войско узнает… Захотят ли мамлюки идти за проклятым Аллахом султаном? Что будет дальше?… Двадцать лет беспрерывной войны, двадцать лет в седле! Я сделал то, что не удавалось никому: объединил правоверных под своим желтым знаменем. Такое великое государство было только у Искандера, приходившего в эти земли за тысячу лет до пророка Моххамеда. Искандер тоже стоял под стенами Тира, но взял его после кровопролитного приступа. У меня не получилось. Искандер умер молодым, и его государство распалось. Что станет с моим султанатом? Кто защит завоеванный Сахель от многобожников? Мои мамлюки — это стадо рабов, они идут в бой, только когда я веду их. Стоит возглавить войско сыну или брату, как они бегут при одном виде врага. Неужели Аллах перестал оделять нас своими милостями?..»
Защитники Тира, завершив свои дела, скрылись за стенами города. Над башнями взмыли разноцветные флаги. Конрад давал сигнал: сарацины могут забрать своих раненых и убитых. Франк вел себя по-рыцарски. Саладин считал, что Конраду просто не нравятся смердящие трупы под стенами, потому он предоставляет врагу делать то, что не хочется самому. Но на мамлюков благородство маркиза производило впечатление.
Саладин жестом подозвал начальника конницы и молча указал ему на флаги. Лицо тысяцкого скривилось, но он послушно склонил голову. Саладин мысленно усмехнулся. Будешь знать, как выезжать из рядов, подсказывая султану, что делать! Знай свое место! Твои конники застоялись, пусть потаскают трупы!
Саладин тронул поводья и неспешно поехал прочь. Каждый шаг жеребца отдавался болью в спине, но султан держал на лице прежнюю, бесстрастную маску. Разве что выглядел угрюмее обычного. Но это легко объяснить — приступ не удался. Иншалла!
Слуги у султанского шатра засуетились, завидев приближающего повелителя. Одни тащили подушки, другие кувшины с водой и блюда с финиками и смоквами — султан был скромен в еде, это знал каждый мамлюк в войске. Поэтому не роптал на свой скудный обед… Султан бросил поводья слуге, осторожно сполз на землю. Спина продолжала ныть, но Саладин не пошел в шатер, где наконец-то смог бы прилечь и дать спине покой. Слуга расстелил на земле коврик, султан отдал ему пояс с саблей и опустился на колени — лицом к Мекке. Вокруг сразу же опустело, слуги и охрана попрятались. Саладин творил намаз ввиду всего войска, как привык это делать много лет. Он знал, что тысячи глаз следят за каждым его движением, многие сотники, десятники и простые воины тоже расстелили свои коврики и сейчас покорно следуют его примеру. Саладин знал, что его считают благочестивым, но сам он таковым не был. Султан не может весь день проводить в молитвах, он не дервиш. Но пусть войско видит твою ревность в вере. Мамлюк должен помнить, что идет священная война против неверных, и смерть в бою несет ему рай…
До тридцати лет Саладин жил в свое удовольствие, рассеянно проводя дни в неге и развлечениях. Много вина было выпито, сотни женщин дарили ему ласки… Захватив власть в Каире, Юсуф, сын Айюба, как тогда его звали, впервые понял, что возвыситься в этом мире очень непросто, но куда труднее власть удержать. Распутники и обжоры на тронах слишком много времени тратят на поиски удовольствий, в то время как надо неусыпно следить за своим окружением, своевременно выявлять недовольных и умышляющих… Те, кто охвачен страстями, уязвимы. Поднаторевшие в интригах придворные быстро постигают слабости правителей и начинают их использовать. Добро еще, когда для своего возвышения или получения богатых подарков. Нур-ад-Дина зарезали, когда он, пьяный, спал в своем шатре. Сколько правителей умерли, отведав питья, поднесенного руками подаренной наложницы!.. Простому мамлюку трудно понять, почему он должен отдавать свою жизнь за султана, который живет в обжорстве и блуде, в то время как он, мамлюк, голодает, мерзнет и месяцами обходится без женской ласки. Но если султан, у ног которого ползают эмира и беки, по приказу которого могут убить любого, ест ту же пищу, что и простой воин, пьет только воду и не возит с собой жен, он заслуживает не просто уважения, а поклонения. За таким идут, не глядя, жизнь отдают, не раздумывая. Искусству управлять многотысячными толпами людей нигде не учат, да и научить этому невозможно. Это либо дано человеку с рождения, либо нет. Поэтому одни поднимаются с самых низов к вершинам власти, а другие служат навозом, удобряющим поля, где взрастают для мудрых розы славы и богатства.
«Если ты не сумел возвыситься хотя бы в своем селении, если, получив власть и богатство по рождению, не смог их удержать, ты навоз! Ты пыль, которую топчет сапог повелителя, и которую смахивают долой, когда повелитель прикажет почистить сапоги. Навоз хоть ценен селянину, запахивающему его в землю для будущего урожая, а пыль только мешает, ее не жалко!» — это правило Саладин усвоил давно. Он с искренним восхищением думал о своем враге Конраде, но с брезгливостью — о тех, кто лежал сейчас недвижимо под стенами Тира. Они отправились на смерть, но могли ее избежать. Если б, подойдя к городу, действовали быстро и отважно. Что трусить пред вратами рая?! Поставить лестницы в ряд, взлететь вверх по ступенькам, в то время как твои товарищи из-за щитов стрелами не дают защитникам крепости сталкивать с лестниц. Ворваться на стены и драться с остервенением, больше думая о том, как убить врага, чем ожидая от него милости. Злость и отвага способны творить чудеса. Много лет назад покойный король Балдуин, пятнадцатилетний мальчик, с пятью сотнями рыцарей напал на семитысячное войско Саладина и гнал его три дня, едва не захватив в плен самого султана. Роджер из Маргата тоже едва не пленил его, хотя рыцарей у франка было втрое меньше. Мамлюки вполне могли захватить ворота Тира и открыть их, конница довершила бы дело. Погибли б многие, но те, кто уцелел, стали бы сотниками, эмирами и беками. Мамлюки струсили, в результате их все равно зарезали. Как баранов. Презренные трусы! Кто жалеет пыль, стряхиваемую с сапог?..
Саладин закончил молиться и пошел в шатер. Там с удовольствием прилег, подложив под спину жесткую подушку-валик. Боль сразу ушла, вернее, утихла, напоминая о себе лишь легким нытьем. Слуга подал ему чашу с розовой водой для омовения рук и простое хлопковое полотенце, затем другие внесли блюдо с едой и воду в кувшинах. Саладин рассеянно ел, выплевывая в ладонь косточки фиников и запивая скудную трапезу из чаши с родниковой водой. Слуги ушли, так как подавать больше ничего не предполагалось, а суеты в шатре во время обеда повелитель не терпел.
Султан насытился быстро. В молодые годы на пирах он мог целыми блюдами поглощать мясо, рис, фрукты и сладости, тратя на это долгие часы. Времени у него в пору было много… Однообразная и скудная еда хороша тем, что больше, чем нужно для поддержания сил, не съешь. А, значит, не осоловеешь от сытости, голова останется ясной, и ты не сделаешь ошибки, принимая решение.
Саладин хлопнул в ладоши, и слуга торопливо унес блюдо с остатками трапезы. Едва он скрылся за пологом, как в шатер вступил Аль-Адил, младший брат султана. Он вопросительно глянул на Саладина и, получив в ответ легкий кивок, прошел к ложу и устроился рядом на подушках. Аль-Адил обожал старшего брата и во всем подражал ему. Зачастую бездумно. Когда у бедных жителей сдавшегося Иерусалима не хватило денег заплатить за свободу, Саладин внес выкуп за пятьсот человек. Аль-Адил тут же выкупил тысячу. Он не понял, что султану требовалось проявить щедрость, дабы вселить в сердца жителей не покоренных городов надежду на милость Несравненного. Милостивому сдаются охотнее… Брат увидел в поступке Саладина проявление благородства и не захотел отставать. Узнав о его щедрости, султан только пожал плечами. Аль-Адил страстно желал, чтобы в нем видели второго Саладина, не понимая, что Несравненный может быть только один. Каждый должен заслужить свое имя…
Несмотря ни на что Саладин любил брата. Аль-Адил был предан ему телом и душой, он не задумываясь, отдал бы жизнь за старшего, поэтому Саладин держал брата при себе. Если он умрет, Аль-Адил может унаследовать трон. Второго Несравненного из него не получится, но он сможет удержать то, что завоевано таким трудом, сохранить основанную Саладином династию. Пусть видит, как брат управляет, впитывает науку повелевать людьми. Аль-Адил никогда не станет Честью Веры, но пусть хотя бы следует примеру…
После обеда Саладин принимал гонцов. Он придумал это сам: посылать к назначенным им эмирам и бекам опытных и толковых людей с пустяковыми поручениями. Гонцам было велено жить несколько дней при дворе местного правителя, заводить знакомства, шататься по базарам, разговаривая с купцами и слугами, собирать слухи, наветы и сплетни. Разумеется, Саладин держал осведомителей при дворах вассалов. Но осведомителя могли купить, он мог проникнуться симпатией к правителю, за которым ему поручили шпионить, в конце концов, осведомитель мог просто не придать значение слуху, важному для султана, и умолчать. Саладин быстро убедился, насколько полезной оказалась его придумка. Гонцы помогли ему раскрыть несколько заговоров, незначительных, но от этого не менее неприятных; но, главное, они позволяли узнать, как эмиры и беки управляют своими землями. Эмир мог обманывать султана и своих приближенных, но базар на Востоке не обманешь. Здесь знают все. И готовы делиться тайной, если спрашивает добрый человек, который к тому же любезен и щедр.
В этот день Саладин с братом приняли троих гонцов. Вести были хорошими: эмиры управляли умело. Подать собирали настойчиво, но не отягощали людей непосильными поборами, ревностно охраняли пути, заботились о скорейшем населении городов, обезлюдевших после ухода франков. Саладина позабавил рассказ сотника Абдуллы о неведомой птице с красной спиной, несколько дней летавшей над Аскалоном. Он подробно расспрашивал сотника, посмеиваясь в усы. Абдулла, уловив интерес Несравненного, приводил все новые толкования горожан о появлении странной птицы. Саладину понравилось, что эмир города не отмахнулся от базарных сплетен и велел разыскать птицу. Сотник уехал до того, как летающую диковинку обнаружили, но не сомневался, что это удастся в ближайшие дни — эмир направил на розыски много людей. Саладин мысленно похвалил себя, что не ошибся, назначив в Аскалон опытного Надира. Птица — пустяк, но при случае вредный слух может стать искрой для возмущения. В городах Сахеля оставалось много христиан, главным образом греков и армян, чьи предки жили здесь много веков. Султан запретил обижать многобожников, но эмиры могли проявить ненужную ревность в вере, творить притеснения. Если в каком-то из городов христиане возмутятся, перебьют или прогонят правоверных, это удар в спину войску. А там, гляди, появятся франки, для которых восставший город — лакомая добыча, готовая к тому же сама упасть в руки…
Когда Саладин наконец отпустил Абдуллу, щедро наградив сотника, в шатер заглянул слуга.
— Имад, эмир Эль-Кудса, прибыл по твоему повелению!
— Он знает, зачем? — тихо спросил Саладин.
— Нет, повелитель!
— Зови!
Имад, войдя, распростерся на ковре ничком, протянув руки к султану. Саладин молчал. Пауза затянулась, Аль-Адил с недоумением посмотрел на брата, но лицо султана оставалось бесстрастным. Аль-Адил притих, понимая, что эмиру придется несладко. Видимо, понял это и сам Имад: он лежал, не шевелясь, чутко ловя ушами каждый шорох.
— Сядь! — наконец промолвил султан.
Имад поднялся и сел там же, где лежал; к подушкам, лежавшим неподалеку, даже побоялся прикоснуться.
— Говори! — велел Саладин.
Аль-Адил внутренне сжался — султан не спросил о здоровье Имада. Приличия требовали поинтересоваться, тяжела ли была дорога к войску, как чувствуют себя родные гостя, здоровы ли его лошади. Правда, султан на войне мог забыть о лошадях и дороге, но о здоровье справлялся всегда. В этот раз Саладин не спросил, и это означало одно: здоровье Имаду больше не понадобится.
Эмир это тоже понял. Поэтому говорил, постоянно облизывая сухие губы, каждое мгновение ожидая, что его прервут. Но Саладин молчал, внимая, и Имад говорил долго. Слушая его рассказ, Аль-Адил не понимал, чем эмир прогневал султана. В Эль-Кудс, отбитый у многобожников всего два месяца тому, приходили новые жители, восстановилась торговля, и даже подати в казну нового повелителя Сахеля собирались исправно.
— Ты все сказал? — спросил Саладин, когда Имад смолк.
— Да, Несравненный! — подтвердил эмир.
— Почему ты молчишь о Зародьяре, Роджере из Маргата, который приезжал в Эль-Кудс?
Аль-Адил вздохнул: если Имад знал о приезде заклятого врага Саладина и беспрепятственно позволил тому уехать, то казнь эмиру назначат ужасную. «Неужели измена? — подумал младший брат султана. — Зародьяр купил Имада? Не могу поверить!»
— Когда мне о том донесли, Волк Пустыни день как уехал, — торопливо сказал Имад, мгновенно поняв причину султанского гнева. — Я немедленно послал вслед сотника Юсуфа и полсотни конников. Кроме того, отправил сотню под началом евнуха Ярукташа наперехват. Зародьяр по пути из Эль-Кудса убил моего младшего брата, Селима, я поклялся отомстить.
— Зачем франк приезжал в Эль-Кудс?
— Мой евнух Ярукташ уверен, что Зародьяр забрал казну ордена, спрятанную в подвале госпиталя. Волк Пустыни уехал с повозкой, страже у ворот показал фирман Несравненного на беспрепятственный проезд по землям Сахеля.
— Мой фирман? — удивился Саладин.
— На пергаменте стояло имя барона д'Оберона.
Саладин задумался. Аль-Адил мысленно похвалил Имада. Одно дело, когда Зародьяра в Эль-Кудсе просмотрели стражники эмира, другое — когда в руках франка был фирман Несравненного.
— Значит, д'Оберон мертв, — сказал Саладин после короткого молчания. — Живым он пергамент не отдал бы. Скажи! — вновь обратился он к Имаду. — Твои люди настигли франка?
— Я не успел получить вестей от них.
— Получишь сейчас.
Саладин хлопнул в ладоши. В шатер вошел молодой мамлюк в потертой одежде и распростерся на ковре. Султан знаком велел ему сесть. Воин пристроился неподалеку от эмира и настороженно посмотрел сначала на султана, затем на Имада.
— Ты знаешь его?
Имад внимательно посмотрел на мамлюка и кивнул:
— Видел. Он из сотни Ярукташа. Его зовут Фархад.
Аль-Адил еще раз мысленно восхвалил Имада. Эмир, который знает своих воинов по именам, заслуживает снисхождения.
— Расскажи эмиру, что говорил мне! — велел Саладин Фархаду.
— Многобожники убили сотника Юсуфа и всех его людей, — начал гонец, облизывая губы. — Они убили почти всех воинов Ярукташа, а самого евнуха взяли в плен…
— Франков было всего десять! — вскричал Имад.
— Юсуфа и его полусотню перерезали ночью сонными, а Ярукташа с ждала засада в Масличном ущелье. Франков там было много…
— Почему же ты уцелел?! Бежал? — возопил Имад, хватая Фархада за халат, но тут же отпустил, уловил бешеный взгляд султана.
— Я принес Ярукташу весть о гибели Юсуфа и о том, куда движутся франки. Я не спал две ночи, и господин велел мне отдохнуть, — заторопился Фархад, поправляя одежду. — Когда я проснулся, битва в Масличном ущелье уже заканчивалась. Я поскакал туда и увидел, как франки вяжут пленных… Их было много. Я решил, что полезнее будет сообщить обо всем Несравненному, поэтому не стал нападать на многобожников, а проследил за ними…
— Ты правильно сделал! — одобил Саладин. — Ты умен и предан. Станешь моим личным гонцом. Иди к управителю, он даст тебе новую одежду и запасного коня, насыплет в кошель серебра.
Фархад упал лицом ниц, затем, пятясь, вышел из шатра.
— Почему ты не сообщил мне о Зародьяре? — вновь спросил Саладин Имада.
— Я хотел прислать тебе голову франка вместе с казной ордена.
— Чтоб получить большую награду, — усмехнулся султан. — Вижу, что ты не изменник, Имад. Но ты плохой эмир. Знаешь, где сейчас Зародьяр?
— Нет, Несравненный.
— Он обосновался в замке Азни, где, я уверен, копит силы. У него есть казна, которую вы не сумели найти в Эль-Кудсе, значит, франк сможет нанять воинов, купить коней, оружие. Затем он придет сюда и ударит мне в спину, выбрав для этого подходящий момент…
Аль-Адиль похолодел. Неужели Зародьяр и вправду готовит такое? Войско султана обречено! Сзади навалится Зародьяр, спереди — Конрад…
— Ты поступил, как простой сотник, но не эмир, — продолжил Саладин, не спуская глаз с Имада. — В Эль-Кудс приходил не просто рыцарь-госпитальер, а самый опасный враг истинной веры. Вместо того, чтобы своевременно упредить меня, ты погнался за ним, как мальчишка. Зародьяр не из тех врагов, что позволяют смиренно себя убить. Своей беспечностью и неразумением ты нанес большой вред. Если бы не проводил так много времени со своими женами, в то время как мои воины спят без женщин на голой земле под стенами Тира, ты, может, был бы расторопнее. Какого наказания заслуживаешь? Скажи сам!
— Смерти, повелитель! — воскликнул Имад, падая ниц.
Саладин на мгновение растерялся. Он ждал, что эмир станет просить пощады, и не собирался ее давать. Получив весть от Фархада, султан твердо решил казнить эмира. Дело оставалось за выбором: повергнуть виновного мучительной смерти или скорой. Поначалу Саладин решил, что Имад умрет на коле. Честные ответы виновного склоняли к решению о быстрой смерти. Однако искренность Имада обезоружила Саладина, теперь он не чувствовал в себе решимости отдать нужный приказ.
— Иди! — велел Саладин. — Я подумаю…
Имад, пятясь, выполз из шатра.
— Он храбрый и преданный воин, — тихо сказал Аль-Адил. — Отличился под Эль-Кудсом…
— Помню! — досадливо отмахнулся Саладин. — За храбрость я сделал его эмиром. Поспешил. Имад слишком молод и глуп. Храбрый воин заслуживает награды, но таким городом, как Эль-Кудс, должен управлять другой человек, умный и проницательный.
— Ты казнишь его?
— Я изменил намерение. Вина Имада — это и моя вина, султан должен с умом подбирать правителей. Смерть виновного не принесет пользы. Мы потеряли много храбрых воинов под стенами Тира. Имад был хорошим сотником, я верну его в войско.
— Ты мудр, повелитель! — поклонился Аль-Адил.
«Потому меня и зовут Несравненный!» — усмехнулся про себя Саладин. Вслух сказал другое:
— Мы снимаем осаду Тира. Ты поведешь войско под стены Триполи. Окружишь его и станешь готовить все для осады.
Аль-Адил насторожился, внимая.
— Я возьму две тысячи воинов и направлюсь к Азни. Это недалеко, в случае нужды ты успеешь придти мне на помощь, а я — к тебе. Две тысячи мне хватит. Не думаю, что старый волк успел собрать большое войско, Азни мы возьмем скоро.
«Ты рассчитаешься с Зародьяром за старую обиду! — подумал Аль-Адил. — И прославишься вовек среди правоверных. А я буду стоять под Триполи, который нам все равно не взять. Вся слава достанется Несравненному, мне — упреки»!
Мысли Аль-Адила отразились на его лице. Саладин усмехнулся:
— Хочешь, иди со мной! Войско под Триполи найдется кому вести.
— Благодарю, Несравненный! — сказал Аль-Адил, кланяясь.
— Сейчас иди! Я хочу отдохнуть.
Когда младший брат ушел, Саладин с наслаждением растянулся на ложе. Боль в спине почти утихла, слегка пощипывая хребет, но это уже не вызывало беспокойства. Султан смежил глаза.
«Если Зародьяр сдастся, я не стану его убивать, — подумал он, зевая. — Но из плена не выпущу даже за выкуп. Он умрет в подвале, на цепи, как умерли тысячи захваченных им правоверных. Рено, которого я убил, просидел в подвале шестнадцать лет, но не образумился. Зародьяр такой же. Пусть он умирает медленно, вспоминая всех правоверных, которых убил. Бог христиан велит им каяться в убийстве, и я дождусь твоего покаяния, франк! После этого выпущу на волю. Ослепив, или отрубив обе руки — я подумаю, как лучше. Ты никогда больше не поднимешь меч против меня. Я этого не позволю…»
Спустя мгновение султан спал, сложив руки на груди. Заглянувший в шатер слуга, бережно укрыл его одеялом и скрылся, пятясь…

15

Блаженство волнами накатывалось на Алиенору. Иоаким двигался в ней мягко, но сильно, то ускоряясь, то замедляя темп. Алиенора тоненько постанывала, когда волна накрывала ее, затем на мгновение замирала в ожидании. И снова срывалась в стон… Так продолжалось долго. Горячий пот покрыл тело женщины, влага заполнила промежность, но Алиенора не ощущала ее. Сладкая нега владела всем ее существом. Иоаким начал вращать бедрами, тело Алиеноры затопил поток радости, и она громко замычала, не в силах сдерживаться. Сверху часто задышал Иоаким, Алиенора испугалась того, что он устал и сейчас остановится. Она крепко охватила его ногами и руками, и стала помогать, ловя своим лоном его горячее тело. Иоаким не препятствовал. Внезапно Алиенора задвигала бедрами, все быстрее и быстрее. Блаженство вытеснило все другие чувства, она уже ничего не видела и не слышала. Только яростно колотила ягодицами по ложу в судорожном экстазе единения двух тел. Ничем не сдерживаемая услада вырвалась наружу, Алиенора закричала — хрипло и громко. Иоаким упал на нее и впился в губы. Она ответила, стремясь как можно глубже проникнуть в него. И обмякла…
Бурная радость ушла, осталась сладкая истома. Иоаким приподнялся над ней, но не перестал ласкать. Внезапно он застонал, и Алиенора вновь быстро-быстро стала бить ягодицами о ложе — теперь уже для него, любимого… Тело мужчины стали сотрясать судороги — одна, вторая… Затем он упал рядом и стал нежно целовать ее лицо…
Когда Алиенора полностью пришла в себя, Иоакима рядом не было. Она приподнялась на постели. Иоаким стоял у столика и наливал в чаши вино из серебряного кувшина. Сквозь маленькие стекла небольшого окна пробивалось солнце, Алиенора ясно видела обнаженное тело любимого. Он был красив. Высокий, могучий, с длинными стройными ногами и буграми мышц на торсе. Античный бог! С девяти лет Алиенору обучал грамоте старый грек, которого ее родители называли «педайгос». Грека наняли, чтобы чудаковатый лохматый старик преподал Алиеноре древнюю историю и литературный греческий — дочери графа могло пригодиться. «Педайгос» учил хорошо. Он рассказывал ей о древней истории Рима и Греции, водил в маленький, заброшенный дворик при старой христианской базилике, где у осыпавшейся кирпичной стены притулились потемневшие от времени скульптуры. Грек объяснял девочке, какая из скульптур кого из древних богов изображает, и Алиенора с жадностью разглядывала обнаженные мужские тела. Грек заметил ее интерес и как-то, с помощью палочки-указки объяснил, как устроены мужчина и женщина, что происходит между ними, когда люди взрослеют. Педайгос говорил об этом спокойно и буднично. Алиенора, которая хихикнула, когда указка коснулась каменного мужского члена, далее слушала, широко открыв глаза. Из всех скульптур ей особо понравилась фигура Геркулеса. У древнего героя-бога были отбиты голова и левая рука, но даже искалеченный Геркулес пробуждал в ней восторг красотой своего мощного тела. Позже, в своих девичьих грезах Алиенора тысячу раз представляла будущего мужа именно таким. Нехватка у скульптуры головы как раз помогала грезить: на торс героя не составляло труда мысленно водрузить голову понравившегося юноши.
Грек завершил обучение и ушел, а пришедший ему на смену отец Бенедикт, худой и желчный монах, держался с ней строго. Он бил Алиенору по пальцам за малейшую ошибку в латинских глаголах, заставлял вставать на колени в наказание за не выученный урок. По наивности Алиенора как-то рассказала Бенедикту о своих мечтах. Монах сурово объяснил ей, что христианской девице непозволительно грезить о женихах. Совокупление мужчины и женщины Бенедикт обличил, как смертный грех, неохотно допуская такую возможность только в освященном церковью браке и то лишь для продления человеческого рода. Следствием проповедей отца Бенедикта стала неискренность ученицы. Алиенора почувствовала отвращение к правилам исповедуемой веры и перестала правдиво каяться в греховных помыслах духовнику. Зачем, если наградой за искренность следует наказание, сопряженное с унижением?
Грезить о своем Геркулесе она не переставала. Когда ей минуло шестнадцать, женихи роем закружили вокруг. Алиеноре доставляло удовольствие наблюдать, как они раболепно ищут ее внимания, заискивая и кланяясь. Среди соискателей ее ласк мало кто походил на Геркулеса. Если бы Алиеноре дали возможность выбрать, она бы конечно нашла. Но отец рассудил иначе…
Барон д'Азни мало походил на мужчину из ее грез, но Алиенора, поплакав, смирилась — отцам не перечат. То, о чем в детстве старый грек рассказывал ей с воодушевлением, в жизни оказалось мерзким: Алиенора даже стала подумывать, что зря обижалась на отца Бенедикта. С покойным бароном она ни разу не испытала того всепоглощающего блаженства, которое пришло к ней с Иоакимом. Это было не похоже ни одно ранее испытанное чувство! Ради такого Алиенора была готова терпеть даже странности любимого.
В первый же вечер Иоаким велел слугам принести лохань, налить в нее горячей воды и сам вымыл в ней баронессу. Алиенора сопротивлялась как могла, уверяя, что часто мыться вредно для здоровья, доброй христианке достаточно делать это раз в месяц, что в конце концов у нее есть Берта, которой одной доверено совершать омовение хозяйки. Но Иоаким настоял. Алиенора уступила: воспоминания о только что испытанном блаженстве были свежи, кроме того, она подумала, что Иоаким просто хочет хорошо рассмотреть ее тело — вдруг там изъян? Служанка сделала большие глаза, получив странное распоряжение хозяйки, но баронесса так грозно глянула в ответ, что Берта умчалась, не чувствуя под собой ног. Как только Алиенора сбросила одежду и забралась в бочку, Иоаким последовал следом и там так усердно исполнял роль банщика, что половина воды оказалась на полу. Баронессе такой способ омовения очень понравился.
Иоаким заставил ее спать без одежды, чему Алиенора тоже вначале противилась. Покойный барон никогда не требовал ничего подобного, для удовлетворения похоти ему хватало задранного подола. Но уже после первой ночи с Иоакимом Алиенора поняла, как это сладко — ощущать любимого всем телом, прижиматься к нему ночью под одеялом, чувствуя исходящий от него жар.
Покойному барону не удалось пробудить в Алиеноре женщину, но хозяйкой он ее сделал. Барона мало интересовали урожаи, подати, селяне; он предпочитал охоту и войну. Поэтому с легким сердцем вручил юной жене ключи от Азни, предоставив Алиеноре самой решать, как распоряжаться немалой баронией. И юная баронесса, к своему удивлению быстро освоилась. Может, неутоленная любовная страсть пробудила в ней рвение к хозяйству, но, скорее всего, Алиеноре понравилась власть. Все обитатели замка, исключая барона, низко кланялись ей при встрече, даже рыцари говорили с ней уважительно, а то и заискивающе. Она выдавала им содержание! Рыцари нередко проигрывали деньги в кости, могли легкомысленно спустить серебро на увеселения в Триполи, и только Алиенора затем решала: дать им немного безантов в счет будущей службы или сурово отказать. Жаловаться на нее барону было бесполезно. Во-первых, тот обожал свою красавицу-жену, во-вторых, восхищался ее умением правильно вести хозяйство. Обхаживать Алиенору было тоже небезопасно: как-то молодой рыцарь из Аквитании, недавно принятый на службу, выпив лишнего, позволил себе недопустимую вольность в обращении к хозяйке. Барон немедленно вызвал хама на поединок и зарубил бы, не умоли Алиенора пощадить. Аквитанца с позором изгнали, а барон после этого определял рыцарей на жительство в ближайшие селения, откуда они являлись в замок только на службу и к общему сбору на войну…
Иоаким поставил поднос на постель и протянул Алиеноре кубок. Взял свой и улыбнулся ей.
«Он красив, умен, отважен, он замечательный любовник, но знает свое место, — думала Алиенора, смакуя густое и сладкое вино. — Покойный барон никогда не принес бы мне угощение, велел бы подать самой. Мы каждую ночь проводим вместе, но он даже не пытается распоряжаться в замке, что сделал бы на его месте любой другой. Например, Рено. Тот бы уже похаживал по двору, поглядывая на всех свысока. О таком муже я мечтала всю жизнь…»
— Сладкое! — сказал Иоаким, ставя пустой кубок на поднос.
— Это отцы-иоаниты научили нас делать такое вино, — пояснила Алиенора. — Виноград для него собирают ближе к зиме, когда ягоды на лозе подвялятся. В них меньше сока, но много сладости, поэтому вино получается необыкновенно вкусным.
— Приятно начинать день с такого напитка, — глубокомысленно заметил Иоаким.
— Это очень полезно для здоровья, — поддержала Алиенора.
— В моей стране с тобой бы не согласились.
— Вы не пьете вина? — удивилась Алиенора. — Как сарацины?
— Пьем, но вечерами. Считается, что с утра это делают только горькие пьяницы. Которых презирают.
— Что же пьете утром?
— Отвар травы. Называется «чай».
Алиенора пожала плечами. Отвары в Леванте пьют только бедные, им вино не по карману. «Может, он беден? — подумала она. — Тогда мне будет легче его уговорить». Алиенора знала о жене Иоакима. Берта принесла ей неприятную весть назавтра после того памятного обеда и говорила с плохо скрываемым злорадством — чувствовалась, что не оставила своего намерения склонить ее к Рено. Но Алиенору она не смутила. В Леванте такое случалось нередко: приезжал женатый рыцарь, давший обет воевать за Святую Землю год-другой, да и оставался. Заводил новую семью… Левант очаровывает многих. Своей красотой, богатством, шумной жизнью и вольностью нравов…
— Выпей еще! — предложила Алиенора, беря с подноса серебряный кувшин.
Иоаким в ответ отрицательно покрутил головой:
— Слишком сладкое для меня.
— Я велю Берте принести другого. Или сикера, если хочешь.
— Сикер с утра будет слишком крепко! — засмеялся Иоаким. Наклонился и чмокнул ее в липкие от сладкого вина губки. — Спасибо, Алечка!
Он собрался встать, но Алиенора мягко удержала его.
— Надо Роджера навестить, — виновато сказал Иоаким, подчиняясь. — Давно не видел.
— Как его здоровье? — спросила Алиенора, продолжая удерживать любимого.
— Он еще слаб, но быстро поправляется. Козма говорил, что через два-три дня нам можно ехать.
— Ты уедешь с Роджером?
— Конечно!
Слезы сами собой покатились из голубых глаз баронессы. Иоаким отодвинул поднос и обнял ее. Она тихо плакала, прижавшись мокрой щекой к его могучей груди, отчетливо слыша, как ровно и сильно бьется его сердце. Век бы так слушать!
— Не надо, Алечка! — тихо говорил Иоаким, ласково гладя ее по обнаженной спине. — Ты же ведь знаешь… У меня там…
— Ты обещал, что не дашь меня в обиду! — капризно всхлипнула Алиенора. — Обещал!..
— Так ведь не давал… — попытался оправдаться Иоаким. — И не дам, пока здесь.
— Ты уезжаешь! Бросаешь меня сарацинам!
— Вот еще! — забормотал Иоаким. — Никто никого не бросает. Гость приехал и уехал…
— Зачем же меня обнимал? Зачем ласкал?
— Не смог удержаться! — честно признался Иоаким. — Ты такая красивая! Умная! Замечательная хозяйка! Страстная в постели! Едва увидел тебя, как сразу понял, что пропал…
Слезы высохли на щеках Алиеноры. Она отстранилась и заглянула в глаза любимому. Тот с достоинством выдержал ее взгляд.
— А она красивая? — тихо спросила Алиенора.
Иоаким понял, о ком вопрос, и с ответом помедлил. Хотел сказать «симпатичная», но не нашел такого слова в своих скудных запасах латинского.
— Она другая. Рыжие волосы и зеленые глаза. Маленькая, худенькая…
— Ты высокий, сильный, красивый. Почему выбрал ее?
— Это она меня выбрала…
— У нее было богатое приданое?
— Никакого не было.
— Почему женился?
Иоаким вместо ответа развел руками.
— На тебя, наверное, многие заглядываются? У тебя были другие женщины после свадьбы?
Иоаким смущенно кивнул.
— Она сносит это покорно?
— Если бы! Бьет меня. Хлещет по щекам, как слугу! Вот вернусь домой, такое устроит! Из-за тебя…
— Как она узнает? Козма расскажет?
— Козма друг. Она без него… Ведьма! Как бы не таился, все ей ведомо!..
«Так вот почему он женился на ней! — сообразила Алиенора. — Зачаровала! Поэтому Иоаким стремится вернуться. Я попрошу отца Лотаря, пусть почитает над ним молитвы! Монах умеет снимать чародейство, хвалился не раз».
— У тебя большое княжество? — спросила она.
— Никакого! Князь — это всего лишь титул, который русский царь давал своим генералам за особые заслуги, мой прадед получил его, отличившись на войне. Титул передается по наследству. У нас были земли, но мы потеряли их очень давно, новая власть отняла. Я служу за деньги, как многие рыцари в Леванте.
— Женившись на мне, ты станешь бароном. Владельцем богатых земель. Тысячи людей будут работать на тебя, благородные рыцари будут рады, если ты возьмешь их на службу. У тебя будет много золота и серебра, лучшие кони, лучшие доспехи и оружие, вкусная еда, полные погреба выдержанных вин и сикера.
— Ты хочешь отдать мне баронство?
— Женщине в Леванте нельзя владеть баронией. У меня полгода, чтобы снова выйти замуж. Если откажусь, баронство отнимут.
— Его и без того отнимут.
Алиенора недоуменно посмотрела на любовника.
— Война проиграна, Алечка! Время христианских королей в Леванте закончилось. Здесь будет править Саладин!
Алиенора резким движением отодвинула поднос.
— Ты приехал сюда издалека и не знаешь Леванта, — сказала она надменно. — Христиане здесь давно воюют с сарацинами. Бывало, язычники побеждали, но, в конце концов, земли оставались за нами. Много рыцарей погибло под Тивериадой, это великая беда, но папа римский не оставит нас. По его призыву сюда приедут тысячи! Саладину удалось занять много городов, но Триполи и Антиохия остаются за нами. Азни — тоже. Мы вернем Иерусалим, святые места, где Господь претерпел крестные муки! Будет много битв и много крови, но истинная вера одержит верх. Поэтому я ищу себе в мужья настоящего рыцаря! Если ты робок, так и скажи! Я найду другого!
Иоаким встал и стал одеваться. Приступ гнева у Алиеноры прошел, теперь она виновато смотрела на любимого, коря себя за горячность. Конечно, он обиделся! Покойный барон прибил бы за такие слова! Самое тяжкое оскорбление рыцарю — обвинить в трусости.
Иоаким затянул пояс, заткнул за него кинжал в ножнах и обернулся к ней. Алиенора напряглась. Но на лице его не было гнева.
— Моя жена — ведьма, — сказал он спокойно, — но и я, Алечка, кое-что могу. Брось в меня кубок!
Алиенора смотрела на него с недоумением.
— Да бросай же! — раздраженно выкрикнул Иоаким.
Алиенора, вздернутая этим криком и состоявшимся разговором, не помня себя, швырнула серебряную чашу. Не долетев до лица Иоакима, та будто наткнулась на невидимую стену и со звоном упала на каменный пол. Алиенора похолодела.
— Бросай вторую!
Алиенора подчинилась. Вторая чаша, как и первая, натолкнулась на невидимую преграду и упала рядом.
— Ты колдун?! — воскликнула Алиенора.
— Нет. Я хочу, чтоб меня не считали трусом, когда я говорю правду. В земле, откуда я родом, знают многое, в том числе будущее Леванта на восемь веков вперед, — сказал Иоаким, поднимая чаши и водружая их обратно на поднос. — Ошибки нет и быть не может. Война с сарацинами продлится долго, много крови прольется. Но эти земли никогда больше не подпадут под власть христиан.
Глаза Алиеноры повлажнели.
— Тебе нужно думать о себе, Алечка. Баронство кончилось. Есть у тебя куда уехать?
— Отец умер. В Триполи у него был лен — рыбный рынок. Сейчас он принадлежит младшему брату. У старшего брата есть земли в Аквитании, после смерти дяди он правит графством.
— Старший брат примет тебя?
— Будет недоволен. Но жить в замке позволит. Недолго. Постарается выдать замуж.
— Тоже выход, — согласился Иоаким. — Не сладкий, но лучше, чем просить милостыню.
— Этот Саладин, — сказала Алиенора после недолгого молчания. — С ним можно договориться? Скажем, принести омаж?..
— Он держит слово. Пообещает — исполнит. Но вряд ли согласится отдать баронство христианину. Потребует перейти в ислам.
— Это страшно?
— Есть люди, которые считают, что бог у христиан и сарацин один, только молятся ему по-разному, — ответил Иоаким. — Но суть не в молитвах. Обычаи разные. У сарацин жена строго подчинена мужу, не имеет голоса, кроме того, мусульманин может иметь четыре жены.
«Это как позволит первая!» — подумала Алиенора.
— Ты б согласился сменить веру? — спросила с любопытством.
Иоаким задумался, затем покачал головой.
— Не то, чтоб я слишком верующий… Не мое. Родился и вырос в одной вере, поздно менять. Против мусульман ничего не имею, люди как люди. Но другие. Это как чужая земля, куда приехал не по доброй воле: другой язык, другие обычаи, и ты себя чувствуешь чужим. Не привыкну.
Иоаким наклонился и нежно поцеловал ее в губы.
— Прощай, баронесса! Не гневайся на бедного рыцаря. Он тебя любит. И в обиду не даст.
Он подмигнул ей и вышел, стукнув дверью. Алиенора нырнула под одеяло и долго лежала, заложив руки под голову.
«Я не буду просить отца Лотаря читать над ним молитвы, — думала она. — Это не поможет. Иоаким — это не простодушный Рено. Но неужели Иоаким прав, и я потеряю баронство? Это хуже смерти! Я не хочу жить из милости у старшего брата! Я богаче его, богаче младшего, богаче обоих сразу. Я выстрадала это богатство! Я знаю в Азни каждое поле и рощу, знакома со всеми бальи… Я бывала в каждом селении дважды в год и везде целовали мне руки…»
Алиенора вздохнула, мысли ее закружились вокруг другого. «Как хорошо, если б Иоаким остался! Мне никогда не найти лучшего мужа. Он так не похож на местных рыцарей, грубых и чванливых! Я обидела его… Он может не придти вечером. Господь всемогущий!.. — подумала Алиенора в страхе. — Ведь может…»
Однако страх быстро прошел. «Он сказал, что любит меня, — вспомнила Алиенора. — Он придет. И будет вновь обнимать меня всю ночь. Как он страстен и неистов в любви! Как нежен… Господь всемогущий! Это такое счастье…»
Она б еще долго предавалась сладким грезам, но пришла Берта…

* * *

Выйдя из покоев баронессы, Иоаким зашагал по коридору к лестнице, ведущей на стены замка. Но прошел немного. В дальнем конце возникла странная тень: человек в темных одеждах с капюшоном, скрывавшим лицо. Внезапно незнакомец размахнулся… Тяжелый нож, стремительно вращаясь, полетел в Иоакима — прямо в горло. И, наткнувшись на невидимую преграду, со звоном упал на каменный пол.
Тень метнулась к лестнице. Иоаким, выхватив кинжал, побежал следом. Одним духом взлетев по лестнице на стену, он недоуменно остановился. Стены были пустынны — только вдали, у башни, маячил стражник, который смотрел в долину и не видел чужестранца. Иоаким глянул вниз. Двор тоже был почти пуст; у конюшен двое слуг убирали навоз, стоя спиной к баронскому дворцу, один мел двор, и нигде не было видно человека в темных одеждах с капюшоном.
Постояв немного, Иоаким вложил кинжал в ножны и спустился обратно. Он недоумевал: в этом конце дворца лестница вела только на стену, покушавшемуся на него бежать было некуда. На всякий случай Иоаким внимательно осмотрел лестницу. Она была обычной: сложена из каменных блоков, без перил. В основании Иоаким разглядел сквозную нишу, верх ее вывели сводом. Видимо, каменщик таким способом облегчил сооружение, чтобы лестница не давила всей массой на перекрытие. В коридоре стоял полумрак, нишу разглядеть было сложно, в тоже время она была достаточно большой, чтобы спрятаться взрослому. Иоаким на всякий случай вновь извлек кинжал из ножен, но ниша оказалось пустой. Сомневаться не приходилось: убийца спрятался в нише, а после того, как Иоаким взбежал на стену, спокойно выбрался и ушел.
Иоаким вернулся в коридор. Брошенный убийцей нож лежал на полу, Иоаким поднял его и направился к Козме. Тот был не один: за столом рядом с лекарем сидел Ярукташ, хозяин и слуга мирно завтракали, запивая холодное мясо вином. Иоаким положил нож на стол и в двух словах поведал о покушении. Козма нахмурился. Евнух взял нож и стал рассматривать.
— Можно определить, чей? — спросил Козма.
— Обычный нож для метания, — пожал плечами Ярукташ. — Простые деревянные накладки из дерева на ручке. Костяные разбиваются при ударе. У хорошего воина таких ножей пара, принадлежать может кому угодно.
— А по отпечаткам пальцев не определишь, — сказал Козма по-русски.
Внезапно Ярукташ поднял нож к свету и стал внимательно рассматривать лезвие. Встал и подошел к жаровне, где еще тлели угли. Сунул лезвие в жар. Резкий, неприятный запах поплыл по комнате.
— Нож не задел тебя? — встревожено повернулся евнух к Иоакиму.
— Пролетел мимо.
— Ты говорил, что удар был нацелен в горло? — удивился Козма.
— Успел увернуться, — ответил Иоаким после короткой паузы. — Нож ударился в стену.
Козма понимающе кивнул — евнуху было незачем знать об особом даре друга.
— На ноже нет следов удара о камень, — Ярукташ подозрительно посмотрел на Иоакима.
Тот в ответ только плечами пожал. Ярукташ оставил нож в жаровне, подошел и стал пристально рассматривать грудь и руки Иоакима.
— Ты уверен, господин, что нож не оцарапал тебя? — спросил он настойчиво. — Может, снимешь одежду?
— Да что там? — вмешался Козма.
— Лезвие отравлено, чувствуете запах? — хмуро ответил евнух. — Я знаю этот яд. Даже царапины хватит для смерти.
Козма присвистнул. Под настойчивыми взглядами евнуха и Козмы Иоаким расстегнул халат и стащил через голову нижнюю рубаху. На груди и руках его не было свежих царапин. Евнух обошел Иоакима.
— Это что? — спросил, касаясь багровых полос на спине.
— Не от ножа, — ответил Иоаким, смутившись. «Алька ободрала, — подумал он сердито. — Забирает ее в любви не по-детски. Надо будет сказать, чтоб не давала воли ногтям…»
Козма, словно прочел мысли друга и ухмыльнулся. Евнух оставил Иоакима в покое.
— Неужели опять Рено? — задумчиво сказал Козма, когда Иоаким оделся. — Не утерпел…
— Кто-то очень хочет, чтоб думали на Рено! — возразил Ярукташ. — Если б нож задел Иоакима, баронесса этого рыцаря казнила бы. Да, у Рено есть причина злиться на твоего друга, но такой человек, как он, никогда бы не додумался смазать лезвие ядом. Так поступают сарацины. И то не все.
— Нож бросил сарацин? — удивился Иоаким.
— Мог и франк, — задумчиво произнес Ярукташ. — Которого научил этому сарацин. Или заплатил за убийство. Благосклонность баронессы к одному из гостей замка многим не нравится. Прошу тебя, господин! — повернулся он к Иоакиму. — Не ходи к ней в этой ночью. И в следующую… До тех пор, пока не уедем из Азни.
Лицо Иоакима стало багровым.
— Ты смеешь!..
— Замолчи! — крикнул Козма по-русски. — Набрался здесь… Евнух дело предлагает.
«Она назвала меня трусом! — сердито подумал Иоаким. — Если я не приду, она в том уверится. Понятно тебе?!»
«Совсем потерял голову из-за этой блондинки, — мысленно вздохнул Козма. — Жизнью готов рисковать».
— Прикажешь мне цинковой гроб домой вести? — произнес Козма вслух. — Только где его взять? Это за трупом задержки не будет…
— Посмотрим! — надулся Иоаким.
Неловкую ситуацию разрядил евнух.
— Прошу господина простить мне дурной совет, — сказал он, кланяясь. — Если господин не возражает, на рассвете я возьму щит и буду ждать его у покоев госпожи.
Иоаким согласно кивнул. Козьма после паузы — тоже; с неудовольствием.
— Угощайтесь, господин! — предложил Ярукташ Иоакиму.
Тот сел за стол, отрезал ладный кус вареной баранины, водрузил его на ломоть хлеба и стал есть, откусывая от гигантского бутерброда и запивая вином из кубка. «Жрет как свинья! — презрительно подумал евнух. — Только б брюхо набить! Разве можно так чувствовать вкус нежного мяса, сваренного с травами и вином? Франк…»
Несмотря на такие мысли, лицо Ярукташа осталось бесстрастным, он прислуживал гостю, стоя у стола, и оставался так, пока Иоаким не насытился.
— Пойду! — сказал Иоаким, вставая. — Рено с воинами собирался в ближайшее селение за продовольствием и новостями, прокачусь с ними. Засиделся!
— Будь осторожен! — нахмурился Козма.
— Не боись! — засмеялся Иоаким. — Снаряд дважды в одну воронку не падает.
Он вышел. Козма обернулся к евнуху.
— Почему ты стоял, пока Иоаким ел?
— Потому что твой друг меня презирает. Он не позволит рабу сидеть с ним за одним столом.
— Здесь я решаю, кому с кем сидеть!
— Ты поссоришься с другом, господин. Из-за такого пустяка! Мне было не трудно.
— Тогда садись сейчас! Закончим завтрак.
Ярукташ не стал дожидаться повторного приглашения. Некоторое время они молча ели.
— Можно спросить тебя? — сказал евнух, когда они насытились, и продолжил после кивка: — Почему ты ведешь себя так с рабом? Не ругаешь его, не бьешь и даже позволяешь сидеть рядом?
Козма поднял брови.
— Совсем недавно я сам был рабом — помнишь? Ты тогда отнесся ко мне хорошо. Почему я должен вести себя иначе?
— Не все так думают, господин!
— Это их дело.
Ярукташ встал.
— Если ты не занят сейчас, господин, я могу показать тебе кое-что интересное…
Они вышли во двор и отправились к дальней стене замка. Здесь находился источник; Козма не раз видел, как слуги таскают отсюда полные кожаные ведра. Когда-то вода изливалась из источника свободно, но люди соорудили над ним квадратный колодец из тесаных каменных блоков. Колодец был в рост человека, вверху, посреди одной из стенок, был оставлен проем шириною в полблока; вода, наполнявшая колодец, изливалась через него широкой, мощной струей, способной в один миг наполнить ведро.
— Эта большая редкость в Сахеле — источник прямо в крепости, — сказал Ярукташ. — Поэтому барон выбрал это место для замка. Обычно внутри стен устраивают каменные цистерны, которые наполняют вручную, а также используют дождевую воду. Замок с собственным источником невозможно взять осадой.
— Видимо, внутри гор течет подземный ручей, который здесь выходит на поверхность, — заключил Козма. — И в самом деле — редкость.
— Как думаешь, почему над источником построили колодец? — спросил евнух, как-то незаметно проглотив «господин».
— Удобнее набирать воду? — предположил Козма.
Ярукташ улыбнулся:
— Давай проследим путь воды!
Козма присмотрелся. Вода, изливаясь из колодца, попадала в выдолбленный в скалистом основании замка желоб, перекрытый сверху каменными плитами. Они пошли по ним. Вскоре плиты уткнулись в невысокое каменное строение, прилепленное к помещению для воинов. Это был нужник.
— Эту крепость строил сарацин, — торжественно сказал евнух. — Дырки для испражнений устроены прямо над желобом, вода смывает нечистоты. Обычно в крепостях стоит вонь, но в Азни воздух здоровый. Заметь, в каждом здании на первом этаже есть чулан для отправления естественных нужд, и нигде не пахнет. Но это еще не все!
Ярукташ повел Козму к противоположной стене замка, вдоль которой тянулись длинные вместительные конюшни. Двое слуг как раз заканчивали их уборку. Они сметали навоз в отверстия, образованные снятыми с желоба каменными плитами, и вода уносила его.
— Сейчас покажу, куда это все течет, — сказал евнух.
Он отвел Козму к низкой двери, располагавшейся как раз напротив колодца, но со стороны, противоположной истечению воды, и, оглянувшись (слуги были заняты делом и не смотрели в их сторону), открыл.
Козма отшатнулся от ударившей в лицо вони. Прикрыв нос рукой, присмотрелся. Нечистоты изливались в вырубленный в камне широкий колодец. Колодец переполнялся, и вонючий поток плыл в узкую расщелину в скале. Человек, низко согнувшись, мог бы пройти ею, но вход в расщелину преграждала толстая железная решетка, висевшая на вделанных в камень петлях. Массивный замок запирал решетку.
— Это и есть потайной ход наружу, — торжественно сказал Ярукташ. — Когда ты подсказал мне, где нужно искать, я сразу обнаружил его.
— Но как пользоваться им, когда он так загажен?!
Ярукташ довольно засмеялся и закрыл дверь.
— Идем, господин!
Евнух вновь отвел Козму к колодцу и показал толстый лист железа, размером с лопату в самом низу сооружения. По краям листа сочилась вода, стекавшая в желоб, закрытый, как и другой, на противоположной стороне, каменными плитами. Только этот желоб вел прямо к двери, в которую они только что заглядывали.
— Стоит потянуть за эту ручку, — показал Ярукташ, — как вода хлынет в желоб и промоет колодец с нечистотами. Думаю, это придется сделать дважды, но источник полноводный, много времени не займет. После этого можно тайком выбираться из замка.
— Но для чего загаживать ход?
— Чтобы враг не проник в крепость. Трудно предположить, что слив нечистот и есть тайный ход. Но если кто и догадается, невозможно пробираться в крепость по такому ходу: враг задохнется от ядовитых испарений. К тому же барон, строивший Азни, хорошо знал, что сарацины брезгливы, они никогда не полезут в человеческие испражнения. Если замок осадят франки, есть решетка, а за ней колодец…
— По этой причине мы не сможем воспользоваться ходом.
— Ошибаешься, господин! — лукаво улыбнулся Ярукташ. — Замок на решетке я отомкнул, он только кажется закрытым.
— Ты прыгал в этот вонючий колодец?
— Зачем? Внутри, внизу и сбоку от двери, есть каменный выступ, такой же у решетки. Достаточно положить доску, которая хранится здесь же… Ты просто не заметил ее.
— Но где ты взял ключ?
— В караульной. Он висит на стене. Воинов в замке мало, караульная пуста…
Козма некоторое время внимательно смотрел на евнуха. Тот выдержал взгляд.
— Зачем ты рассказал это мне?
— Ты добр к своему рабу, — склонился Ярукташ, — а я всегда плачу добром за ласку. Иоакиму ход не покажу.
— Я сделаю это сам.
— Как хочешь, господин!
— Надеюсь, нам не придется воспользоваться ходом, — задумчиво сказал Козма.
Он повернулся и пошел к баронскому дворцу. Ярукташ смотрел ему вслед.
— Я тоже не желаю лезть в нечистоты, — прошептал он. — Но, боюсь, придется…

16

Раненых сарацин разместили в одном из пустующих строений для воинов, где они днями лежали на охапках соломы. Путь в Азни после битвы выдался тяжелым, раненых растрясло; только один из четверых мог передвигаться сам, за остальными требовался уход. Слуги в замке наотрез отказались выносить горшки из-под врагов. Козма пробовал поручить это Гуго и Бруно, но те, хоть и не возразили сходу, но так скривились, что повеление пришлось отменить. Козма сразу понял свою ошибку: после битвы в Масличном ущелье оруженосцы считали себя чуть ли не равными рыцарям; и превращать их в обычных слуг означало смертельно обидеть. В Азни Гуго и Бруно влились в ряды замковой стражи: несли службу на стенах, охраняли пасущиеся в долине табуны; это было то, что они хорошо знали, им это нравилось. Гуго по прибытию в замок стал рьяно ухаживать за Бертой. Та поначалу фыркала, но Гуго как-то показал ей содержимое своего кошелька с добычей, дарованной оруженосцам Козмой. Берта после этого милостиво позволяла Гуго говорить с собой. Не всем стражникам Азни это нравилось: женщин в замке было мало, а Берта, такая же, как и ее хозяйка, юная и красивая, была предметом вожделения многих мужчин. Однако задираться с могучим Гуго желающих не нашлось. История с Рено и Иоакимом повторилась; разве что Гуго был куда дальше от предмета своих мечтаний, чем его удачливый покровитель.
Козма оказался в затруднении и уже подумывал выпустить из подвала одного из пленных сарацин, но воспротивился Рено. Он не желал, чтобы по замку бродил, высматривая и вынюхивая, опасный враг. Ярукташа новоиспеченный рыцарь почему-то не принимал в расчет, видя рвение евнуха в службе новому господину. Это показывало простодушие бывшего оруженосца, но Козма разубеждать Рено не стал: Ярукташ очень быстро стал нужным всем, отправлять его в подвал к другим пленным никому не хотелось. Ярукташ и спас дело. Он добровольно вызвался стать сиделкой.
— Зачем это тебе? — спросил как-то Козма, наблюдая как евнух омывает раненых мокрой тряпкой, раз за разом прополаскивая ее в медном тазу. — Ты ведь был их начальником!
— Аллах велел нам быть милосердным, — ответил Ярукташ, потупясь, но Козма уловил в его голосе лукавство. Понял, что евнух не хочет говорить при раненых.
Когда они вышли во двор, Козма повторил вопрос, и в этот раз евнух ответил обстоятельно.
— Жизнь в Сахеле изменчива, — сказал Ярукташ. — Совсем недавно я был твоим начальником, сейчас я слуга. Завтра все может обернуться. Есть только две вещи, что дают здесь уверенность: деньги и верность господину. Поэтому все так домогаются золота и ведут воинов в бой под знаменем веры. Мамлюки, за которыми я хожу, никогда не забудут милосердия. Они считают, что я спас их, поэтому без раздумий отдадут жизнь за меня, когда это понадобится.
— Думаешь, вновь ими командовать?
— Все в руках Аллаха! — склонился евнух.
— Выносить горшки не противно?
— Евнуху в гареме привычно! — усмехнулся Ярукташ. — Я не брезглив, господин! Это занятие дает ощущение сладости жизни. Тем, кто вырос в довольстве и неге, не знал унижений, трудно радоваться тому, что они имеют. Поэтому знатные господа часто тоскуют. Если же ты поднялся наверх с самого низа, то, возлегая на шелковых подушках и вкушая лучшие яства, наслаждаешься ими в полной мере и не теряешь стремления к удовольствиям.
— Да ты философ! — засмеялся Козма.
Ярукташ в ответ только смиренно поклонился.
Очень скоро добровольное служение евнуха кончилось. Стараниями Козмы двое из троих лежачих раненых встали на ноги и заменили своего бывшего господина. Для исцеления их Козма применял бальзам, позаимствованный у Стеллы. Та бы не одобрила, но Козма не стал посвящать ее в тонкости лечения. Сейчас же, зайдя к раненым, он первым делом направился к единственному лежачему.
Сарацину в бою разрубили наискось живот. Лезвие меча не задело внутренности; Козма зашил рану прямо на поле боя. Поначалу она воспалилась, но бальзам подействовал — ткани вокруг шва стали белыми, края раны срослись и теперь их покрывала толстая коричневая корочка.
— Скоро будешь ходить, Ахмед! — довольно сказал Козма, бинтуя живот раненого. — Затем сядешь на коня.
Ахмет перехватил его руку и приложил к губам.
— Не надо! — рассердился Козма.
— Аллах возблагодарит тебя за доброту! — воскликнул Ахмет, влажно блестя глазами.
— Он уже встает, — заметил один из раненых, с любопытством наблюдавший за Козмой. — Держится за живот и сам идет в нужник.
— Будь осторожен! — с укоризной сказал Ахмету Козма. — Рана может открыться.
— Господин, — сказал тот, пропустив его слова мимо ушей, — могу я спросить?
— Говори!
— Это правда, что нас продадут на галеры?
— Кто тебе сказал?
— Сеиф.
Раненый, наблюдавший за перевязкой, с предостережением глянул на Ахмета, но тот не заметил. Козма удивился. После памятного обеда, когда Рено швырнул нож в Иоакима, Сеиф перестал являться на общие трапезы. Вместе с уцелевшими в бою туркополами он все время уделял уходу за своим табуном. По утрам выгонял лошадей в поле пощипать редкую зимнюю травку (конюхи Азни с недовольством встретили повеление баронессы кормить овсом чужих коней), вечером пригонял табун обратно. Сеиф и обедал в долине, разводя костер, на котором туркополы варили мясо в котле. Козма его почти не видел. То, что Сеиф навестил раненых, выглядело странно: Козма не забыл, как туркопол противился лечению недавних врагов.
«Наверное, Сеиф решил выместить злобу за смерть своих воинов, — решил Козма. — Вот и застращал».
— Вы пленники баронессы, — сказал он вслух. — Но я не слышал, что она собралась продать вас на галеры. Наоборот, речь шла о том, чтобы обменять вас на христиан, томящихся в сарацинском плену. Замку нужны воины.
— Благодарю тебя, господин! — облегченно сказал раненый, откидываясь на солому. — Мы не забудем твоего милосердия.
Оставив сарацин, Козма направился к своему главному больному. После своего чудесного исцеления Роджер встал на ноги и с той поры много времени проводил на стенах. Козма знал, где искать комтура. По узкой каменной лестнице он поднялся в надвратную башню. Роджер оказался здесь. Облокотившись на невысокий зубец, он смотрел в долину, где сейчас мирно паслись табуны. Заслышав шаги, он обернулся и сдержано поприветствовал лекаря.
— Холодно здесь! — заметил Козма, ежась от пронизывающего ветра. — Шел бы ты под крышу, рыцарь! Слаб еще после раны…
Роджер на мгновение задумался, затем кивнул. Вдвоем они перебрались на стену, прошли ею и по каменной лестнице, под которой утром прятался обидчик Иоакима, спустились во дворец. В комнате Роджер сразу подошел к жаровне и протянул над ней озябшие руки.
— Нельзя так долго стоять на холоде, — ворчливо сказал Козма. — Простудишься, лечи потом!
Рыцарь ничего не ответил. Подошел к скамье, снял теплый плащ, затем кафтан и рубаху. Козма размотал повязку из широкой полотняной ленты, несколько раз обернутой вокруг тела Роджера. Удивленно щелкнул языком. Повязка была сухой. Рану закрывала коричневая корочка, уже начавшая осыпаться; вокруг нее виднелась молодая розовая кожа. Козма вновь обернул обнаженный торс рыцаря полотном, хотя в повязке уже не было нужды.
— Завтра двинемся в путь, — сказал Роджер, одеваясь.
— Не рано? — засомневался Козма. — Тебе стоило окрепнуть.
— Как-то я скакал три дня с наконечником от стрелы в голове, — рыцарь тронул пальцем треугольный шрам на щеке. — Вытащить его на месте не смогли — застрял в кости, а до замка ордена, где были лекари, способные помочь, оказалось далеко. Доскакал…
— Ты был моложе.
— Я и сейчас крепок.
— Зачем спешить? Наконечника стрелы в теле нет.
— Я должен завершить, что задумал.
— Оно того стоит?
Роджер удивленно глянул на Козму.
— Ты сам знаешь…
Козма не ответил. С того дня, как он догадался накрыть рыцаря плащаницей и прочесть молитву, они ни разу не говорили о случившемся. Козма, наблюдая, как быстро стал поправляться Роджер, мысленно удивлялся чуду. Но молчал.
Роджер понял его по-своему.
— Прости, что не поблагодарил тебя. Я думал сделать это позже, по приезду в замок. Что хочешь?
— Ничего.
— Ты спас мне жизнь и ничего не хочешь в награду?
— Это не я тебя спас. Плащаница.
— Ты догадался накрыть меня ею. И прочесть молитву…
Козма удивился. Он думал, что Роджер пребывал в беспамятстве во время обряда.
— Почему ты сразу не велел это сделать? — спросил Козма.
— Я не мог… Это кощунство… Укрыться пеленами Господа нашего, означает сравняться с ним! Человек не смеет о таком мечтать, это тщеславие, продиктованное великой гордыней. Такой грех только сам Господь даровать может, обычный священник его не отпустит.
— Значит, согрешил я?
— Ты действовал по зову сердца, из милосердия, в том нет греха.
— Тогда и заслуги нет. Награждать не за что.
— Странный ты человек, — задумчиво сказал Роджер. — Будь ты монахом, давшим обет бедности в надежде обрести свою награду на небесах, я бы понял. Но ты не приносил клятвы Господу. Но он почему-то избрал тебя в помощь мне.
— Ты уверен?
— Как ты можешь сомневаться после того, что произошло?
— О другом думаю, — не сразу ответил Козма. — Ты везешь плащаницу из Иерусалима. Наш путь залит кровью. Сначала мы убили Селима с его воинами. Затем зарезали ночью полсотни сарацин Юсуфа. Наконец, бойня в Масличном ущелье: погибли полторы сотни людей — сарацин и христиан. Я уже молчу о том, что твой племянник Ги стал калекой… И все для того, чтобы переместить кусок ткани с ликом Христа из одного города в другой. Не велика ли цена?
— В Леванте ежедневно льется кровь! — недовольно сказал Роджер. — Гибнут тысячи! За власть, золото, воинскую славу… И не только в Леванте. Тысячи рыцарей в Провансе, Аквитании, Франции, Германии убивают друг друга в междоусобных стычках. Разве можно сравнить это с тем, что исполняем мы?
— Что изменилось, останься плащаница в Иерусалиме?
— Сарацины нашли бы ее и уничтожили. Рано или поздно. Они всегда поступают так христианскими реликвиями.
— Это подорвало бы веру? Сомневаюсь.
— Ты кощунствуешь! — возмутился Роджер. — Христианин о таком не может помыслить! Реликвии зажигают сердца огнем!
— Христос говорил: блаженны не видевшие меня и уверовавшие. Истинному христианину не обязательно узреть плащаницу, чтобы проникнуться духом Писания. Тысячи христиан никогда не были у Гроба Господня, не видели Святой Животворящий Крест, другие великие реликвии. Тем не менее, они верят в Бога. Зачастую куда истовей, чем те, кто имел возможность видеть и осязать.
— Плащаница подвигнет тысячи рыцарей приехать в Левант и вернуть его христианскому миру!
— Опять кровь, тысячи убитых, раненых, искалеченных?
— Ты знаешь другой способ вернуть Левант?
— А зачем возвращать?
Роджер недоуменно смотрел на Козму.
— Обязательно завоевывать Иерусалим, чтобы иметь возможность поклониться Гробу Господнему? Тысячи христиан жили в Святом городе до того, как сюда пришли рыцари из Европы. Никто не мешал им молиться Христу. Думаю, не составило б труда договориться с сарацинами, чтобы они беспрепятственно пропускали паломников в Иерусалим. Умный султан, а у сарацин сейчас такой, только обрадуется: с каждого пилигрима можно взимать плату. Это хороший доход, поэтому сарацинский правитель постарается обеспечить паломникам безопасный путь.
— Хочешь, чтоб сарацины наживались на нас?
— Война стоит дороже. Сколько золота было потрачено на крестовые походы? Сколько людей убиты, умерли от болезней, голода и жажды? Все для того, чтобы не сарацины с нас, а мы с сарацин брали деньги за проезд по этой земле?
— Не понимаю тебя, — сокрушенно сказал Роджер. — Ты храбро сражался со мной плечом к плечу, разя врагов без жалости. Я благодарил Господа, что он послал мне тебя! Вдруг ты заговорил, как монах, давший обет не брать в руки оружия.
— В замке у меня было много времени. Я вспоминал и думал. И пришел в смятение оттого, что совершил. Когда ты спрашивал меня в Иерусалиме, скольких людей я убил, я ответил: двоих. Сейчас говорю: их много! Больше десятка…
— Ты убивал их, защищаясь.
— Это слабое утешение. В Писании сказано: не убий!
— Не убий из прихоти, алчности, во гневе и обуянный гордыней. Такой грех осуждает Христос. Защищая себя, свою семью, друзей и страну, убивать можно. И нужно. Нам не утвердить веру в Господа, если откажемся от войны.
— Ты не прав, комтур!
Роджер вопросительно посмотрел на Козму.
— Ты помнишь, как утвердилось христианство в Римской империи?
— Я рыцарь-монах! — недовольно сказал Роджер. — Мое дело — война. Читать сочинения древних историков недосуг. Знаю, что язычники-императоры преследовали первых христиан, подвергая их жестоким казням. Это были первые мученики за веру, святые, чьим мощам мы поклоняемся и ныне.
— Гонения продолжались три века. Христиан убивали, мучили, продавали в рабство, а они не восставали, не брали в руки оружие. Молились за своих врагов, прося Господа простить их: ибо не ведают, что творят. Сначала над христианами смеялись, устраивали их казни для развлечения толпы. Но скоро толпа стала сочувствовать невинным людям. Христиан стали казнить в темницах. Но они все равно не отрекались. Язычники исходили злобой, затем стали уважать христиан за стойкость. Уважение родило любопытство, а затем желание понять… Через три века христиан в Римской империи стало больше, чем язычников, императоры, хоть и не желали того, вынуждены были принять крест. Ни разу за три века никто из христиан не поднял меч на обидчиков. «Мне отмщение, аз воздам», — сказал Иисус. Так и случилось. Империя, ради создания которой римляне пролили реки крови, распалась. Те, кто гордился своим величием, превратился в прах. А вера рабов, как ее поначалу презрительно называли императоры, овладела миром.
— Смирением не завоюешь страну! — возразил Роджер.
— Если подданные короля или императора откажутся выполнять его приказы, власть правителей кончится и перейдет в руки тех, кого люди признают своими вождями.
— Так не бывает!
— Много лет назад в Индии человек по имени Ганди призвал своих соотечественников не исполнять приказы иноверцев, захвативших земли индийцев, не покупать их товары. Пришлая власть стала заточать ослушников в темницы, избивала и казнила их. Но люди следовали призыву Ганди. Так продолжалось несколько лет. Чужаки были вынуждены уйти — страна не подчинялась им! Ранее индийцы несколько десятилетий боролись против завоевателей с оружием в руках — и безрезультатно!
— Не приходилось слышать, — задумчиво сказал Роджер. — Но не думаю, что в Леванте такое получится. Здесь много веков все воюют со всеми, единого правителя не было, поэтому крестовый поход нам удался, и появилось Иерусалимское королевство. Теперь у сарацин есть султан, объединивший всех в одно государство, а у нас нет королевства. Султан не станет терпеть непослушание христиан, просто сгонит их с земель. Тех, кто откажется уходить, продадут в рабство. Христианам.
— Купят?
— С большой охотой. Мир погряз в алчности и неверии. Саладин отпустил жителей Иерусалима, заплативших выкуп, и велел сопроводить их до границ своих земель. Когда несчастные вошли в христианские княжества, то, прежде чем они добрели к морю, их дважды ограбили свои, убив тех, кто сопротивлялся. Ты говорил красиво, но это пустые мечтания. Реликвии пробуждают в сердцах людей веру и стремление следовать заповедям Господа. Поэтому ими хотят обладать правители, и поэтому так плодятся подделки, вроде того копья, которым римский воин якобы пробил тело Господа и которое пилигрим Петр якобы нашел в Антиохии во время завоевания Леванта. Но даже эта подделка вселила мужество в защитников города, и они разбили сарацин под стенами. Я старый человек, меня трудно обмануть. Эта плащаница подлинная. Ты сам видел чудо, которое она явила.
— Вера твоя спасла тебя!
— Воля Господа! Он велел мне идти в Иерусалим и забрать плащаницу! Он, испытывая нашу веру, назначил испытания, раз от разу все более тяжкие. Поэтому врагов вначале было семеро, потом стало пятьдесят, а затем и целая сотня. Мы могли стать иудами и предать Господа, отдав врагам его плащаницу, дабы те пощадили нас. Но мы вступились за святыню, свидетельство ран Господних. И бог явил мне знамение в подтверждение верности избранного пути.
— Знамение?
— Я видел крест в небе. Дважды. В первый раз это случилось в Масличном ущелье, когда мы схватились с сарацинами. Крест быстро пролетел вдоль склона ущелья, был он красным. Я понял, что прольется много крови. Затем крест появился вновь и проплыл над моей головой. На теле моем в ту пору появилось много ран, и я малодушно думал о смерти. Но крест в этот раз был серебряный — стало ясно, что Господь явит чудо. Так и вышло. Внезапно явился Рено со своими людьми, и мы одержали победу.
Во второй раз я видел крест здесь, в Азни. Я только начал вставать после моего чудесного исцеления и в слабости человеческой помышлял, смогу ли выдержать испытания, что посылает мне Господь. Тут в небе появился крест. В этот раз он был серебристый. Крест несколько раз облетел замок, и я понял, что пока мы в Азни, Господь закроет нас от врага дланью своею. Поэтому я должен непременно исполнить обет.
— Как выглядел крест? — заинтересовался Козма.
— Во второй раз я хорошо его рассмотрел. У него две перекладины: одна посреди, большая и широкая, другая, снизу, маленькая. Богословы спорят, каким следует писать крест, многие настаивают на таком шестиконечном, теперь я знаю, что они правы.
— Крест летел медленно?
— Как стрела. Спереди у него сиял нимб, и слышалось жужжание. Знамения Господа часто сопровождаются непонятными звуками.
— Кто еще видел крест?
— Никто. Я нарочно спрашивал у стражи и слуг, работавших во дворе, — никто не заметил. Господь являет свои знамения избранным, тем, кто исполняет его волю…
Козма смотрел на Роджера со странным выражением лица.
— Ты не веришь мне? — сердито спросил рыцарь.
— Верю! И очень рад, что ты видел этот крест.
— Последуешь за мной?
— Непременно!
— В Иоаким? У него есть причина остаться в Азни.
— Я знаю, что сказать ему, чтоб не остался.
— Пусть будет так!
«Новость приведет Акима в чувство, — весело подумал Козма, уходя от Роджера. — не то офеодалился совсем. Пора вылезать из баронской постели. Нас ищут! Возможно, уже нашли…»

* * *

Рено и Иоакимом вернулись к вечеру, но поговорить с другом наедине Козме не пришлось. Едва соскочив с коней, оба соперника по любви дружно побежали к баронессе, что само по себе выглядело удивительно. Козма насторожился и оказался прав. Почти тотчас же за ним и Роджером явился слуга, они вместе отправились в трапезную.
Кроме баронессы, Иоакима и Рено там оказался Сеиф и почему-то Ги. Поскольку раненый оруженосец был благородного происхождения, Козма догадался, что намечается военный совет. Так вышло. Баронесса сидела во главе стола, Роджеру указали кресло по правую руку хозяйки замка, Козма к своему удивлению оказался по левую. Остальные расселись, кто где.
Докладывал Рено. С каждым его словом лицо Роджера становилось мрачнее.
Отряд Азни в первом же селении баронии наткнулся на разъезд сарацин. Их оказалось около десятка. К счастью сарацины увлеклись грабежом, попарно обыскивая дома поселян, поэтому не смогли оказать организованного отпора. Рыцари баронессы приняли сарацин за обычных разбойников, коих в землях Леванта всегда хватало, поэтому расправлялись с грабителями быстро и жестко — большую часть зарубили или закололи, тех, кто попытался ускакать, догнали стрелы. Только потом Рено и Иоаким обратили внимание на отличное вооружение и снаряжение убитых. Начали расспрашивать селян. Большинство их разбежалось при нападении сарацин, те, что не успели, были слишком напуганы. Лишь двое более-менее внятно смогли поведать: незадачливые грабители хвастались, что следом за ними идет большое войско, во главе с самим Саладином.
— Селение лежит на пути к Азни, — заключил Рено. — Саладин направляется сюда.
— Как скоро будет? — спросила баронесса, ломая пальцы.
— Через день, два…
Все, не сговариваясь, посмотрели на Роджера. Хотя Алиенора ничего не сказала на этот счет, всем было понятно, что с этой минуты главным в замке становится комтур. Роджер медлил с ответом, задумчиво глядя перед собой. Его длинные, худые пальцы теребили ремень тяжелой сумки, с которой рыцарь не расставался нигде и никогда. Козма единственный догадывался, какая дума занимает сейчас госпитальера. «В этот раз Господь отмерил испытание полной мерой! — мелькнуло у него. — Сколько у Саладина людей? Это не сотня евнуха!»
Роджер словно услышал его мысли. Или просто в трапезной все подумали об одном. Рыцарь очнулся и спросил Рено о численности сарацинского войска. Тот лишь развел руками.
— Почему не взяли «языка»! — сердито сказал Роджер. — Вы же опытные воины! Зачем убивать всех?
Рено понурился. К удивлению Козмы за него вступился Иоаким.
— Не сдавались они в плен! — хмыкнул Иоаким, кладя кулаки на стол. — Я одного кистенем перетянул — ребра захрустели! Ждал, что саблю бросит. Даже не подумал, сволочь! Переложил в левую руку — и на меня! Пришлось приложить посильнее… Другие бились не хуже. Все какие-то отчаянныее, злые… Их бьешь, а они лезут, бьешь, а они опять… Наглые! Орут по-своему, саблями машут… Нас трое, четверо на одного — все равно не сдаются! Только двое попробовали убежать…
— Следовало догнать! — сверкнул глазами Роджер.
— Кто ж знал, что они мамлюки Саладина, — примирительно ответил Иоаким, — Думали, обыкновенные бандиты…
— В результате неизвестно, сколько их и что замышляют!
— Догадаться нетрудно! — неожиданно вмешался Козма. Все уставились на него. Но Козма, не смутившись, продолжил: — Дорога, по которой движется войско султана, ведет в Азни, поворачивать некуда. Нас ждет осада. Сомневаюсь, что у Саладина меньше тысячи воинов, скорее всего больше. Поскольку сарацины в селении не сдавались, боевой дух их высок, на стены полезут отчаянно. Если, вдобавок, у них есть камнеметы и осадные башни…
— Тебе приходилось сидеть в осаде? — удивился Роджер.
— Два года тому. Отбились. Хотя врагов было десять против одного, а стены города — деревянными.
— Сколько у тебя воинов? — обернулся Роджер к Рено.
— Со мной десять.
— Нас девять. Десять, — поправился рыцарь, бросив взгляд на Ги.
— Можно вооружить слуг, — заторопился Рено. — Они люди привычные. Это еще десяток…
— Надо было привести мужчин из селения! — укоризненно сказал Роджер.
— Разбежались…
— Значит, тридцать, — подытожил рыцарь. — Чтоб отбить первый приступ нужно втрое больше.
— Стены Азни неприступны! — возразил Рено. — Никому и никогда не удавалось взять замок!
— Все когда-нибудь случается впервые… — вздохнул Козма.
— У меня было время осмотреть укрепления, — спокойно сказал Роджер. — Три из четырех стен выходят на отвесные склоны, там даже лестницы не поставить. Но стена со стороны долины доступна для штурма. При достаточно числе защитников их можно собрать на этой стене, тогда замок приступом не взять. Но нас менее трех десятков. Саладину даже осадные башни не надобны. Тридцать лестниц к стенам, прикрытие… Чтобы убить врага, поднимающегося по лестнице, или сбросить его со стены, защитнику надо появиться между зубцами. В это время в него будут стрелять мамлюки прикрытия, спрятавшиеся за деревянными щитами или мешками с песком. Они выбьют нас, прежде, чем мы собьем половину лестниц. Будь нас втрое больше, то одни стреляли бы по лучникам прикрытия, пока другие занимались атакующими. Очень важно отбить первый приступ, во второй раз мамлюк идет к стене неохотно. Он знает, сколько воинов полегло накануне и умирать не хочет. У нас нет сил даже первый приступ.
— Что делать? — спросила Алиенора, с надеждой глядя на Роджера.
— Решать тебе, баронесса. Саладин не охотник топтаться под стенами. Обычно предлагает сдать замок без кровопролития, предлагая взамен жизнь и свободу.
— Вместе с замком я теряю баронию?
— Да.
— Будем сражаться! — твердо сказала Алиенора. — Во главе защитников замка станет Роджер из Маргата. (Рыцарь поклонился.) Помогать ему будет… — Алиенора медленно обвела взглядом сидевших за столом рыцарей и остановила взгляд на Козме. — Иноземный воин Козма.
— Командовать рыцарями могут только рыцари! — возразил, кусая губы, Рено. — Я не слышал, что Козма посвящен по нашим обычаям!
— Это правда, — подтвердил Козма. — У нас нет обряда посвящения, рыцарем воина признают за его заслуги.
— Обряд провести не трудно, — сказал Роджер. — Подвиги, совершенные иноземным рыцарем на моих глазах, его ум, честь и благородство делают Козму достойным рыцарского пояса. Как и Иоакима, — комтур помедлил, — и Ги. (Оруженосец вспыхнул.) Если среди и твоих воинов есть достойные, — обратился рыцарь к Рено, — назови их имена. Посвятим всех. Такое уже было: накануне осады Иерусалима барон д'Ибелин даровал рыцарство всем благородным юношам старше пятнадцати. Они не подвели. Вели священнику отворить храм! — повернулся Роджер к Алиеноре. — Сегодня же проведем обряд.
Рено насупился, а Сеиф, не проронивший ни слова во время всего разговора, бросил на Роджера странный взгляд.
— На стены выставить двойную стражу! — Роджер уже не говорил, а отдавал распоряжения. — Подготовить к обороне донжон — очень вероятно, что нам придется перейти туда со стен. Нужно занести в башню еду, питье, оружие, мешки с соломой для сна и теплую одежду! Проследи за этим, Рено! Донжон много выше стен, поэтому с наступлением темноты выставим на верху часового.
— Можно мне?! — воскликнул Ги и смутился. За столом невольно заулыбались.
— Перед посвящением в рыцари полагается ночь проводить в молитвах, — сказал Роджер, пряча в усы улыбку. — Проведешь ее после обряда. Только за молитвами не забывай поглядывать в долину. Теперь определимся с начальниками. Рено, ты возглавишь своих воинов! Иоаким возьмет под начало вооруженных слуг — ему приходилось командовать необученным ополчением. Сеиф ведет своих туркополов. Сейчас отправимся на стену и определим участки, которые каждый из вас будет оборонять.
Алиенора встала, ее примеру последовали остальные. Роджер первым вышел из трапезной, за ним последовали Рено, Козма, Сеиф и Ги. Иоаким на мгновение задержался.
— Придешь вечером? — тихо спросила баронесса, умоляюще глядя на возлюбленного подозрительно заблестевшими глазами.
Иоаким вместо ответа приник к ее губам, Алиенора обняла его за шею. В трапезной никого не было, кроме их двоих (как считали любовники), поэтому они позволили себе долгий поцелуй. С закрытыми глазами; на мгновение забыв обо всем. Поэтому не заметили, что от порога за ними наблюдает человек с недобрым взглядом прищуренных черных глаз…

17

Напроситься на стражу в донжоне у Ги получилось невольно. После того, как он получил стрелу в локоть, Ги не раз корил себя за легкомыслие (промедлил, заглядевшись на Стеллу!) и воспринимал потерю руки как справедливое наказание. Роджер, который и раньше не баловал племянника лаской и держал его в строгости, после своего ранения в Масличном ущелье совсем отдалился, едва приветствуя оруженосца кивком головы. Юноша решил, что дядя не видит госпитальера в молодом калеке, и у него нет будущего в ордене. Поэтому Ги поддался на уговоры Стеллы и стал учиться чистописанию. И вдруг его позвали на военный совет! Его не только признали равным, но и посвятили в рыцари!
Ги смутно помнил подробности обряда, совершенного над ним Роджером и отцом Лотарем, — слишком волновался. Рядом стояли Козма и Иоаким. Ги был безумно счастлив, что он получает рыцарский пояс юным, как и надлежит воину благородного происхождения, в то время как его товарищи по оружию — уже зрелыми людьми. У Козмы вообще в голове седина! В глубине души Ги сознавал, что это посвящение — стечение обстоятельств, что Козма, а тем более Иоаким, куда более достойны носить пояс с золотыми бляхами, чем он, но удержаться от самолюбования не мог. Вот и сейчас, расхаживая по верхней площадке донжона, он то и дело поправлял на себе тяжелый пояс, полученный из рук дяди. Стелла тоже была в церкви! Она видела! И после обряда поздравила его, скромно потупив взор. Теперь она перестанет мучить его уроками греческого! Возможно, они уедут ко двору графа Тулузского, но Ги не станет проситься в секретари! Рыцарю из Святой Земли при дворе могущественного графа найдется другое занятие. Он неплохо владеет мечом и копьем, а также арбалетом. Плохо, что нет левой руки — держать поводья, но можно научиться управлять конем ногами. Щит повесить на грудь, на голову надеть шлем с забралом. Козма рассказывал ему про испанского рыцаря, который сражался с сарацинами с одной правой рукой. Раз у того Мигеля получилось, то и он сможет!
Ги не удержался: извлек меч из ножен и сделал несколько рубящих и колющих ударов воображаемому противнику. Тяжелое лезвие со свистом рассекало ночной воздух, меч повиновался ему не так легко, как до ранения, но рукоять лежала в руке как влитая. Он научится. Он будет сражаться еще лучше!
Ги бросил меч в ножны и подошел к краю площадки. Темно и спокойно было за стенами. Долину укрывал мрак: ни огонька, ни звука. Ги просунул голову меж зубцами. Внутри стен, меж строений тоже никого не было. Чадно горели редкие факелы, скудно освещая пространство перед воротами, весь остальной двор лежал в темноте. Ги присмотрелся и различил еле заметную тень на площадке привратной башни — там тоже стоял часовой. Ги подумал, что стражнику скучно — служба в замке томительна и однообразна, он это хорошо познал в Маргате у дяди. Но зато, когда начнется осада, скучать не придется!..
Тревога, воцарившаяся в замке по возвращению разъезда Рено, мало обеспокоила Ги. Он даже чувствовал себя обязанным Саладину: не вздумай грозный султан направиться в Азни, не видать ему рыцарского пояса! Как все юноши его возраста Ги не боялся смерти — слишком далекой и нереальной она представлялась. У него будет возможность доказать, что рыцарский пояс пожалован ему не зря! Пусть сарацин много, но они с дядей и не из таких переделок выбирались!..
Ги снова пустился в приятные воспоминания. После церемонии в церкви, старых и новых рыцарей пригласили за стол. На торжественный ужин это походил мало; весть о предстоящей осаде угнетала застолье. Но Роджер все же не забыл поднять кубок за молодого рыцаря, другие поддержали. Козма в порыве чувств обнял Ги, а Иоаким пожал руку. Жаль, что за столом не было Стеллы — торжество предназначалось для людей благородных. Вот если б она была его женой!
Ги вдруг подумал, что теперь ничто не мешает ему жениться. Рыцарю в отличие от оруженосца не требуется спрашивать согласия сюзерена на брак. Монаху-госпитальеру жениться нельзя, но он не давал монашеского обета. Послушник всегда может уйти из ордена, даже не спросив благословения. С дядей поговорить стоит, но он не станет препятствовать. И наследством не обделит. Роджер — монах, у него нет денег, земель и других бенефиций, коих он мог бы лишить строптивого племянника. Отцовских владений Ги тоже не видать — младший сын в семье. Что ж, рыцарь может пойти на службу графу или барону; ему будут и платить, и уважать. Рыцарь свободен в своих поступках. Кто посмеет укорить его за то, что выбрал в жены простую поселянку? В Леванте это обычное дело. Он попросит отца Лотаря, и тот проведет венчание. Завтра же. Тогда им со Стеллой не придется больше прятаться, ища укрытия от любопытных глаз, баронесса выделит им комнату, где они смогут быть вместе, сколько захотят.
От этой мысли у Ги захватило дух, и он пожалел, что не сможет поделиться ею со Стеллой. Она бы обрадовалась. Ей тоже претит встречаться украдкой, прячась от всех. Они останутся вдвоем…
Ги покраснел и, хотя никто не мог видеть его лица сейчас, смятенно осмотрелся вокруг. Он никогда не спал с женщиной. В Левант приплыл пятнадцати лет, а в замке госпитальеров правила были строги. Если не служба, то учение. Конь, копье, меч, палица, лук, арбалет… Обязательные общие молитвы несколько раз в день. Порою, он еле добредал до казармы от усталости. Но все равно ночами ему грезилось всякое; он просыпался в сладкой истоме, ощущая липкую влагу на нижней рубашке. Днем ночные видения представлялись постыдными, и строгий отец-монах, после робкого признания Ги в грехе, назначал ему пятьдесят раз прочесть «Аве Мария» и пятьдесят раз «Патер ностер». Монах отмеривал епитимью равнодушно — судя по всему, не один Ги каялся в тайном сладострастии. С тех пор как Ги увидел Стеллу обнаженной на стене башни, она постоянно являлась ему в снах. Но днем на Ги нападала робость. Он не знал, что нужно говорить и что делать, чтобы получить от девушки то, грезилось ночью. К тому же уединиться по-настоящему у них не случалось — вокруг всегда были люди. Улучив миг, они обычно садились рядом, Стелла клала ему голову на плечо, и он держал ее руку в своей… Это было так сладко, что Ги готов был сидеть так часами! Но столько не получалось: очень скоро за дверью раздавались чьи-то шаги, они испуганно отодвигались друг от друга, в комнату входил слуга или стражник, который при виде парочки гнусно ухмылялся… Хорошо еще, что при этом молчал, видимо, опасаясь гнева Роджера. Самого безрукого оруженосца стражники в грош не ставили…
Тяжелая дверь донжона тихо скрипнула. Ги прислушался. Кто-то тихо поднимался по узкой каменной лестнице. Ги потянул меч из ножен, хотя было ясно — кто-то из своих. Может, Роджер решил проверить часового, а, может, Рено. Тем более стоит встретить их вооруженным. Он не спит!
Шаги на лестнице слышались все ближе, и скоро Ги понял, что это не Роджер — тот всегда ступал, тяжело впечатывая подошвы в камень. Для Рено шаг тоже слишком легок. Сеиф? Туркополы по земле передвигаются кошачьей неслышной походкой. Но что нужно Сеифу на верхней площадке донжона? Ги недоумевал, сжимая потной ладонью рукоять тяжелого меча. Зрение его, привыкшее к темноте, обострилось.
В проеме люка показалась голова в чалме, затем узкие плечи, прикрытые сарацинским халатом. Нежданный гость настороженно осматривался, ища взглядом часового, и никак не мог различить его в темноте.
— Ги? Ты здесь?
От неожиданности юноша выронил меч. Тот зазвенел о камень, сразу выдав местоположение хозяина. Гость повернулся на звук и стал выбираться из люка. Но Ги опередил его: подскочил и что есть сил прижал к себе единственной рукой.
— Стелла!
— Задушишь! — пискнула Стелла (это была она) и, упершись руками в грудь юного рыцаря, высвободилась из объятий.
— Ты!.. Здесь!.. — Ги все еще не мог придти в себя от радости.
— Решила, что тебе скучно одному, — с деланным равнодушием сказала Стелла, и Ги сразу уловил эту неискренность. Она стеснялась. Девушка не должна ходить к мужчине, коли тот не зовет. Но она хотела быть с ним и решилась!
— Почему в сарацинском халате? — спросил Ги, осторожно трогая ее плечо.
— Потому что на мужчину в замке не обратят внимания, а женщину заметят сразу. Я достала из сундука сарацинский наряд, что когда-то велел мне дать Роджер, и надела.
— Умница!
Ги снова обнял Стеллу, только в этот раз бережно. Она послушно приникла к его груди. Он стал неловко целовать ее лицо, тычась губами, то в щеку, то в нос. Стелла вдруг засмеялась:
— Щекотно!
Ги обиженно отодвинулся.
— Здесь есть, где сесть? — как ни в чем ни бывало спросила Стелла.
— В углу мешки с шерстью. Роджер велел набить соломой, чтоб было на чем спать в случае осады, но слуги поленились — взяли на складе шерсть, что настригли с овец и занесли наверх.
Ги отвел Стеллу к мешкам, где они оба уютно устроились. Он бережно обнял ее за талию, а Стелла привычно уложила голову на плечо. Но тут же подняла.
— Жестко! — пожаловалась капризно.
— Стальной наплечник под сюрко, — смущенно пояснил Ги. — Я кольчугу надел.
— Сразу почувствовала! — засмеялась Стелла. — Когда ты сгреб меня у люка.
— Надо снять! — заторопился Ги, вставая.
Стелла помогла ему расстегнуть тяжелый пояс с пустыми ножнами, снять сюрко, затем на ощупь, медленно стала стаскивать кольчугу.
— С кем ты собрался воевать? — спросила, хмыкнув.
— Саладина караулю! — залился краской Ги. Хорошо, что в этой темени она не видела его лица!
— Саладин будет завтра, — вздохнула Стелла. — Или послезавтра. Хорошо бы совсем не пришел.
— Боишься?
— Все боятся.
Кольчуга глухо звякнула о каменный пол, и Ги машинально стал расстегивать гобиссон.
— Холодно не будет? — насмешливо спросила Стелла.
Ги смутился и опустил руку.
— Снимай, раз начал! — сказала девушка, помогая ему стащить тяжелую стеганую куртку.
Оставшись в одном полукафтанье, Ги снова обнял Стеллу и стал нежно целовать. Девушка не сопротивлялась. В голове молодого рыцаря вдруг замутилось, и он еле удержался от желания грубо прижать к себе любимую.
— Хорошо, что ты пришла! — сказал он, отстраняясь.
— Хотела поговорить с тобой после службы в церкви, но ты ушел на ужин, а потом — в донжон.
— О чем поговорить?
— Ну… — помедлила Стелла. — О разном. Ты теперь рыцарь. Можешь найти невесту богатую и благородную…
— Не хочу никого искать! — сердито сказал Ги, вновь обнимая ее. — У меня есть ты!
— Простая поселянка, сирота… Что скажет твой отец?
— Я собираюсь жениться на тебе, а не на нем! Рыцарю в этом никто не указ. Завтра же велю отцу Лотарю обвенчать нас!
— Правда? — радостно воскликнула Стелла.
Ги вместо ответа склонился и нашел ее губы. Она ответила на поцелуй — неумело, но сильно. Голова у Ги вновь закружилась, и он стал страстно целовать ее лицо и шею. Застегнутый халат Стеллы мешал ему, и Ги неумело завозился с пуговицами одной рукой.
— Я сама!
Стелла быстро сняла халат, затем стащила через голову рубаху, оставшись в одних шароварах. Ги осторожно коснулся ее груди, она оказалась гладкой и упругой. Склонившись, он поцеловал одну грудку, затем другую, потом, движимый неведомым чувством приник к маленькому соску и принялся нежно ласкать его кончиком языка. Стелла тяжело задышала и, запустив руки в его кудри, стала страстно перебирать их. Ги гладил ее по обнаженной спине, затем рука его скользнула ниже и проникла под поясок шаровар. Кожа на ягодицах ее была нежной и прохладной. Ги стал гладить их. Стелла внезапно со всей силы прижала его к себе. И отстранилась…
— Венчание завтра! — низким грудным голосом произнесла она, изо всех сил борясь с собой. — Завтра вечером мы будем одни.
— Прошу тебя! — умоляюще прошептал Ги. — Я не могу ждать. Не в силах. Я умру, если ты уйдешь! Я так люблю тебя!
— Я тоже тебя люблю. Но…
— Вдруг завтра придет Саладин и у нас не будет времени? Перед богом ты уже моя жена, я дал обещание. Стелла…
— Я не умею ласкать мужчин, — прошептала Стелла, вновь приникая к нему. — У меня этого никогда не было.
— И у меня.
— Мы поможем друг другу?
— Да! — задавленно прошептал Ги.
Стелла присела на корточки и на ощупь развязала тесемки на гульфике шоссов молодого рыцаря. Ее пальцы нежно коснулись горячего тела Ги, и тот задрожал от вожделения. Стелла распустила пояс на своих шароварах, они скользнули вниз, к сапогам. Они обнялись, и Ги лихорадочно задвигал бедрами, стараясь отыскать вход в ее тело.
— Так не получится! — Стелла отстранилась и ласково подтолкнула его к мешку. — Ложись! На спину.
Ги послушно подчинился. Стелла осторожно забралась на него. Нащупала ручкой его тело и приложила к своему. Ги ощутил нежное и влажное и задрожал от нетерпения. Но войти внутрь не получалось, что-то мешало. Тогда в страстном нетерпении он охватил ее ягодицы единственной рукой, и что есть силы потянул к себе. Стелла громко ойкнула.
— Больно? — испугался Ги.
— Уже нет, — прошептала она, склонясь к нему на грудь. — Уже хорошо…
Он нашел ее губы, и как-то само собой получилось, что их языки скользнули друг к другу и стали нежно ласкаться. Ги задвигал бедрами, Стелла стала помогать ему. Горячая волна ударила Ги в голову, он замычал и прижал Стеллу к себе. Судорога пробежала по его телу, и Ги обмяк. Стелла осторожно встала.
— Не уходи! — умоляюще прошептал Ги.
— Не уйду!
Стелла, забавно двигаясь в спущенных шароварах, подобрала халат, накинула его на плечи и вернулась к Ги. Прилегла рядом, укрыв его полой. Ги вновь стал целовать и ласкать ее, она послушно отвечала, в свою очередь гладя его по голове и спине. Очень скоро Ги вновь ощутил себя в силе, и они вторично слились воедино, став одним телом. В этот раз Ги расположился сверху, упираясь в мешок правой рукой. Наслаждение длилось дольше. Ги уже смог контролировать себя, то замирая, когда сладострастие овладевало им целиком, то возобновляя движения, когда любовная горячка отступала. Стелла еле слышно постанывала в такт его движением, но внезапно она заметалась и судорожно задвигалась под ним. Охватив Ги за шею, она прижала его к себе. Ги упал на нее, тело его уже не подчинялось ему, совершая судорожные движения. Стелла впилась в его губы и обняла его не только руками и ногами. Так они замерли надолго. Затем тела их расцепились, Стелла встала и подтянула шаровары.
— Уходишь? — встревожился Ги.
— Я сказала Берте, что у меня схватил живот. Она может встревожиться, что меня нет так долго.
Стеллу по приезду в замок поселили в одну комнату с Бертой, Ги только сейчас сообразил, что она не могла уйти к нему незамеченной.
— Ну и пусть! — воскликнул он легкомысленно. — Что нам до Берты?
— Поднимет тревогу — с нее станется. Начнут искать. И первым делом пойдут сюда. Я пока не жена тебе…
В голосе Стеллы читался упрек, и Ги стало стыдно. Еще неизвестно как баронесса отнесется к тому, что пришлая девчонка бегает по ночам к мужчинам, да еще накануне осады. Может прогнать распутницу. И все из-за того, что он не сдержал своей страсти, не мог подождать день…
— Как же ты объяснила Стелле свое переодевание? — спросил Ги, чтобы скрыть смущение.
— Никак. Заранее спрятала узелок с одеждой в нише под лестницей, из комнаты вышла в платье. Потом переоделась… Теперь нужно обратно…
«Какая же она умница! — восхитился Ги. — Господи, какое счастье, что ты послал мне такую жену!»
Он встал и тоже стал одеваться. Стелла, покончив со своими пуговицами, помогла ему вновь облачиться в гобиссон, затем кольчугу и сюрко поверх нее. Ги нашел на полу свой меч и отправил его в ножны. Оставалось проститься. В этот момент снизу донесся непонятный шум.
Ги и Стелла, не сговариваясь, подошли к краю площадки и выглянули в просвет меж зубцами. По двору замка двигались какие-то тени. Много теней. Слышались шаги и тихое звяканье оружия. Кто-то дернул дверь донжона — раз, другой. Дверь не поддалась — Стелла, войдя, закрыла ее на засов.
— Берта подняла тревогу? — тихо спросил Ги, холодея.
— Не похоже, — помедлив, ответила Стелла. — При тревоге зажигают факелы и бегают, топоча. Эти стараются не шуметь и идут к дворцу баронессы, хотя должны наоборот. Спущусь, посмотрю!
— Лучше я!
— Ты на страже! — остановила его Стелла. — И звенишь при ходьбе — далеко слышно. Вдруг часовой на привратной башне заметил сарацин, и людей собирают на стены?
— Нет никого в долине! — сердито сказал Ги, глянув поверх стен.
— Подобрались к стенам, пока ты отважно донжон охранял… — хихикнула Стелла, чмокнула Ги в щеку и побежала вниз…

* * *

— Господин! Просыпайся!
Кто-то настойчиво тряс плечо Козмы. Новоиспеченный рыцарь открыл глаза. В полумраке над ним плавало лунообразное лицо.
— Тихо, господин, не шуми! — сказало лицо и приложило палец к губам.
Голова у Козмы побаливала после вчерашнего ужина, но он сумел сообразить: Ярукташ! Что ему надо?
— Вставай и иди за мной! — прошептал евнух. — Быстро!
— Что случилось? — хрипло спросил Козма, садясь на скамье, служившей ему ложем.
— Замок захвачен.
— Кем?
— Сарацинами.
— Они напали ночью?
— Да. Умоляю: поспеши! Нужно успеть к подземному ходу.
Осознав, наконец, важность известия, Козма схватил лежавшую на полу саблю и двинулся за евнухом, благо одеваться не было нужды — этой ночью в Азни все легли спать в верхнем. У порога Ярукташ сделал Козме знак замереть и осторожно выглянул наружу. Затем призывно махнул рукой. Они быстро спустились во двор. Здесь Ярукташ скользнул в тень, отбрасываемую дворцом, оглянулся по сторонам и ухватил Козму за рукав.
— Следуй за мной, господин!
— Где Роджер и Иоаким? — спросил Козма, вырывая руку.
— Не знаю. Поспеши! Нельзя медлить!
— Я не пойду без них.
— Нельзя ждать, господин! — умоляюще прошептал евнух. — Тебя убьют!
Козма молча вытащил саблю из ножен и приставил клинок к горлу евнуха.
— Веди их сюда! Мигом!
Ярукташ кивнул и юркнул в дверь. Козма, продолжая держать саблю наизготовку, осмотрелся. В замке и в самом деле творилось нечто странное. У запертых ворот мелькали какие-то тени, со стен доносился шум и лязг металла — судя по всему, там шел бой. «Как сарацины пробрались в замок, если ворота закрыты?» — мелькнуло в голове Козмы, но найти ответ на этот вопрос он не успел. Громкий визг, раздавшийся неподалеку, прервал его мысли. За визгом последовали крики, и в освещенном факелами пространстве у дворца появилось трое. Двое сарацин тащили третьего, маленького и худенького, а тот отчаянно упирался и, извиваясь, пытался высвободиться из крепко державших его рук. Внезапно у худенького сарацина слетела с головы чалма, длинные пышные волосы скользнули на плечи, и Козма с удивлением узнал в пленнике Стеллу. Подняв саблю к плечу острием вперед, он выступил навстречу троице.
— Отпустить ее! Быстро!
— Франкская собака! — взвизгнул один из сарацин и, бросив Стеллу, потащил саблю из ножен. Но замахнуться не успел — Козма сделал выпад. Дамасский клинок, чмокнув, пробил горло врага до позвонка. Сарацин захрипел и рухнул ничком. Второй растерянно ослабил хватку, и Стелла, извернувшись, яростно саданула ему сапогом меж ног. Сарацин замычал, согнувшись от боли, Стелла ловко выхватив из-за его пояса нож, с размаху вонзила его обидчику в бок. Сарацин хрюкнул и повалился на спину.
— Что здесь?
Козма оглянулся. У дворца, сжимая в руке обнаженный меч, стоял Роджер со своей заветной сумкой через плечо. Рядом с ним нетерпеливо переминался с ноги на ногу Ярукташ.
— Где Иоаким? — метнулся к ним Козма.
— У двери спальни баронессы с десяток сарацин, рубят топорами дверь, — торопливо ответил евнух. — Говорил я рыцарю: не ходи к хозяйке этой ночью!
Козма прислушался. Изнутри дворца и вправду доносились глухие удары.
— Идем на выручку!
— Нельзя, господин! — взмолился Ярукташ, хватая Козму за рукав. — Нас мало…
Козма не успел ответить. Рядом испуганно вскрикнула Стелла. Обернувшись, Козма увидел бегущих к ним от ворот людей. В этот миг луна вышла из-за облаков, обнаженные клинки в руках людей, облаченных в сарацинские халаты, зловеще блеснули.
— Опоздали!.. — обречено пискнул Ярукташ.
— В донжон! — закричала Стелла. — Там Ги!
Этот крик, словно ветер, сорвал всех с места. Гремя сапогами по выложенному камнем двору, трое мужчин и одна женщина побежали к темневшей вдалеке громаде башни. Позади слышался топот преследователей. У дверей в донжон беглецы столкнулись с Ги, который, услышав крики Стеллы, спешил на выручку. Возникла сумятица, которая оказалась на руку сарацинам. Один из них, самый резвый, настиг беглецов и занес саблю над головой Стеллы.
Ги, единственный из всех стоявший лицом ко двору, заметил это. Рывком отшвырнув невесту, он подставил под удар себя. Клинок сабли разрубил сюрко на плече юного рыцаря и с лязгом высек сноп искр из стального наплечника, вшитого в кольчугу. Замахнуться снова сарацин не успел. Доспехов на нем не было, и Ги проткнул врага мечом. Сарацин кулем свалился под ноги юного рыцаря и засучил ногами. Остальные преследователи, увидев это, остановились. Козма и Роджер, сориентировавшись, стали рядом с Ги, грозно подняв мечи. Преследователи, которых теперь осталось только четверо, тяжко дыша, медлили, резонно опасаясь разделить судьбу своего резвого товарища.
— Отходим к донжону! — велел Роджер. — Лицом к врагу!
Рыцари, пятясь, стали отступать к дверям башни и скоро оказались рядом с ними. Первыми в донжон скользнул Ярукташ со Стеллой, за ним — Козма и Ги. Роджер вошел последним, заложив массивную, окованную металлическими полосами дверь, дубовым толстым брусом. Он мог не спешить; сарацины, оставшиеся во дворе, не пытались мешать.
— Наверх! — велел Роджер, и все послушно двинулись по крутой винтовой лестнице.
На верхней площадке все сразу подбежали к зубцам. Но во дворе замка уже никого не было. Только три мертвых сарацина по-прежнему лежали там, где настигла их смерть.
— Как воины Саладина оказались внутри? — недоуменно спросил Роджер, уткнувшись взглядом в запертые ворота.
— Это не люди султана, — ответил Ярукташ, стоявший рядом с комтуром.
— Тогда чьи? — повернулся к нему Роджер.
— Мои… Бывшие мои воины, — торопливо добавил евнух. — Пленные, сидевшие в подвале замка. Их выпустили, дали оружие и велели захватить замок.
— Кто?
— Сеиф.
— Ты лжешь! — Роджер схватил евнуха за горло. — Сеиф верно служил мне пятнадцать лет!.. Он клялся на Коране!.. Ты сам выпустил своих малюков!..
Евнух захрипел. Козма, подскочив, еле высвободил беднягу из цепких рук Роджера.
— Если мамлюков выпустил я, — обиженно сказал Ярукташ, потирая рукой горло. — То почему я здесь? Как ты оказался в донжоне, господин?
— Евнух спас нас, — угрюмо подтвердил Козма.
— Не могу поверить… — растеряно сказал Роджер. — Чтоб Сеиф… Почему?
— Страсть к женщине губит мужчину, — загадочно сказал Ярукташ.
— Какая женщина? — не понял комтур.
— Высокая, стройная, с гладкой молочной кожей, белыми волосами и голубыми глазами. Любой мужчина в Леванте сходит с ума, видя такую. Я заметил, как Сеиф смотрит на баронессу еще в первый день. В том не было беды, но меня удивило, что он не пошевелился, когда молодой фрак бросил нож в Иоакима. Я решил присмотреть за туркополом и заметил, что он стал часто навещать пленных сарацин, подолгу говорить с ними, хотя ранее не хотел даже, чтоб Козма их лечил. Вчера утром кто-то бросил нож в Иоакима, когда он возвращался от баронессы, и только чудо спасло рыцаря, я до сих пор не понимаю, как он остался невредим. Убийца легко скрылся, хотя мы с Козмой были рядом и почти сразу выбежали на поиски. Тогда я понял, что нож метал не простой ревнивец, а опытный и умелый воин, коих в замке мало.
— Почему не рассказал мне?! — воскликнул Роджер.
— Ты едва не задушил меня, хотя доказательства моей правоты лежат сейчас во дворе, — спокойно ответил евнух. — Чтоб ты сделал, приди я с тем же вчера? Скорее всего, рассказал бы Сеифу, и вечером я лежал бы в выгребной яме с перерезанным горлом.
Роджер угрюмо молчал.
— Я решил выследить Сеифа и привести тебя с воинами в тот момент, когда он станет выпускать пленных, — продолжил Ярукташ. — Но хитрый туркопол, видимо, заметил слежку и обманул меня. Я ожидал, что он пойдет в подземелье после ужина, а он лег спать. Я затаился невдалеке от его комнаты, но он не выходил, и я задремал — в последние ночи мне довелось мало спать. Когда проснулся, у дворца стояли вооруженные сарацины, а сам Сеиф заходил в казарму, где спали воины Рено. Не знаю, что он делал с ними, но шума, который неизбежен при схватке, не было.
— Они умеют убивать без шума, — мрачно сказал Роджер. — В Азни больше нет воинов-христиан!
— Когда Сеиф и его туркополы вышли из казармы, он разделили сарацин надвое. Одних послал на стены, с оставшимися вошел во дворец. Я затрепетал, подумав, что они станут обходить комната за комнатой, убивая всех подряд. Я мог потерять своего господина! Однако любовная страсть затмила голову туркопола, он помчался к баронессе…
— Аким! — воскликнул Козма, хватаясь за голову.
— Я просил твоего друга не ходить этой ночью к баронессе, — облизнул губы евнух, — но он только обругал меня! Влюбленные не хотят слушать мудрые советы…
Козма замычал и закрыл лицо руками. Роджер хмуро смотрел на него. Затем огляделся и сел на мешок с шерстью.
— До рассвета можете отдыхать, — сказал он на удивление спокойно. — Донжон можно взять только измором. Дверь крепкая, и нет лестниц, чтоб взобраться наверх со двора. Набирайтесь сил! Понадобятся…
Все послушно разбрелись по углам, устраиваясь на мешках. Стелла и Ги прилегли вместе — никто не обратил на это внимания. Только Козма неподвижно застыл у зубцов. Роджер приблизился и положил руку ему на плечо. Козма оглянулся — лицо его было залито слезами. Роджер вздохнул и пошел в свой угол…

* * *

Несмотря на события этой ночи, а, может, как раз вследствие их, но осажденные в донжоне уснули почти сразу. Только Козма еще некоторое время стоял один. Однако, измученный переживаниями, скоро и он сначала присел на мешок с шерстью, а затем обессилено упал на него.
Роджер проснулся, едва тьма над Азни стала рассеиваться. Комтур встал, подошел к ограждавшим площадку зубцам, и некоторое время осматривался по сторонам. Долина перед замком по-прежнему была пуста, пусто было во дворе и на стенах Азни. Только убитые сарацины лежали там же, где настигла их смерть. Присмотревшись, Роджер различил на стене между дворцом и надвратной башней темный холмик — тело убитого стражника. Комтур помнил, что ночью на стенах было двое воинов Рено; видимо, второго зарубили в башне. Под стеной у самых ворот лежал убитый сарацин — кто-то из часовых не сплоховал.
Роджер разбудил Стеллу и велел ей принести припасы. К тому времени, как девушка разложила на грубой скатерти хлеб, вяленое мясо и расставила кубки для воды и вина, проснулись все. Молча позавтракали. Затем Роджер с Козмой и Ярукташем (Ги с его одной рукой оставили на страже) стали сносить на площадку оружие. Его оказалось много, каждому из защитников донжона пришлось по несколько раз спуститься и подняться по крутой лестнице. Роджер лично проверил каждый арбалет, пересчитал стрелы, затем занялся кольчугами и щитами. Ги единственный из защитников оказался в оборонительном снаряжении, да и то без шлема. Кольчуг в донжоне хватило на всех, но гобиссонов не оказалось. Роджер и его спутники понимали, что без этой стеганной конским волосом куртки кольчуга не защитит от стрел — те будут пробивать стальное плетение и застревать не в гобиссоне, а в телах, но выбирать не приходилось. Шлемы, заготовленные в башне, оказались простыми шишаками, явно сарацинскими, а щиты — маленькими и круглыми. Покойный барон видимо считал, что в донжон осажденные будут перебираться в своем вооружении, и держал здесь кольчуги и прочие доспехи только для того, чтобы заменить попорченные. Тем не менее, вооружения хватило всем, даже Стелла облачилась в кольчугу, перетянув ее поясом с прицепленным к нему кинжалом в кожаных ножнах. Никто не поинтересовался, почему она одета сарацином, а сама Стелла объяснять не стала.
Когда облачение закончилось, пять готовых к бою воинов, не сговариваясь, выстроились у зубцов, готовые к отражению атаки. Но никто не нападал: по-прежнему внизу было пустынно.
— Может, они ушли? — предположил Ги.
— Ворота закрыты, — возразил Ярукташ.
— Спустились со стен по веревочной лестнице.
Роджер покачал головой:
— Сеиф захватывал замок не для того, чтобы бросить добычу.
— Он станет приступать к донжону?
— Их слишком мало. Сверху мы перестреляем их, как кур.
— Дождется войск Саладина?
— Он не сможет открыть ворота — с донжона подход к ним простреливается.
— Ему надо передать султану уже захваченный замок, — вмешался Ярукташ. — Тогда Саладин назначит его эмиром.
— Сеиф совершил ошибку: первым делом надо было захватить донжон, — процедил Роджер.
— Они пытались! — воскликнула Стелла. — Но я закрыла дверь.
Все оглянулись на нее, и Стелла залилась краской. Следом покраснел Ги. Роджер усмехнулся и одобрительно кивнул:
— Сеиф не стал ломиться в донжон, решив, что один юный рыцарь, к тому же однорукий, не опасен. Не учел, что Ги ночью могут навестить… Придется ему вести переговоры с нами…
Комтур оказался прав: защитника башни не успели соскучиться в ожидании, как на стене замка появился человек. Он выбрался из дворца по лестнице и сейчас шел к воротам, укрываясь длинным, миндалевидным щитом.
— Зарядить арбалеты! — велел Роджер.
Козма с Ярукташем бросились исполнять приказание. Спустя несколько минут десяток взведенных арбалетов со стрелами-болтами в канавках лежали на мешках с шерстью. Тем временем человек на стене, ловко миновав тело убитого часового, взобрался на надвратную башню и там показался над невысокими зубцами.
— Комтур! — крикнул человек. — Ты слышишь меня?
Все узнали голос Сеифа.
— Что хочешь? — отозвался Роджер.
— Поговорить. Но мне неудобно из-за щита. Дай слово, что не станете стрелять, пока не закончим.
— Пусть только откроется! — процедил Козма, вскидывая арбалет. — Сразу стрела в лоб!
— Отсюда до башни — пятьдесят шагов, — вполголоса сказал Роджер. — Он успеет увидеть стрелу и присесть. Оставь. Согласен! — крикнул он туркополу.
Сеиф тут же убрал щит и некоторое время мятежник и защитники донжона молча смотрели друг на друга.
— Говори, раз хотел! — прервал молчание Роджер.
— Бери своих людей и уходи из замка! — выкрикнул Сеиф. — Мы не станем стрелять и преследовать вас.
— Ты хочешь, чтоб я поверил человеку, нарушившему клятву, данную на Коране?
— Я не нарушал клятвы. Я клялся в верности тебе и ордену. Азни не принадлежит госпитальерам, я мог его захватить.
— Ты напал на моих людей!
— Они живы. Смотри!
Сеиф прокричал команду на неизвестном Козме языке, из дверей дворца показались люди. Первым во двор вытолкнули Гуго, затем показался Бруно. Руки оруженосцев были связаны за спиной, за каждым шел туркопол, державший веревку, стягивающую руки пленных — чтоб не убежали. Последним показался Иоаким.
Козма ахнул. Лицо друга было залито кровью, бурые пятна покрывали и его одежду. Иоаким пошатывался и еле шел. Руки его тоже были связаны за спиной. Туркополы выстроили пленников неподалеку от дворца, прячась за их спинами от стрел.
— Ты ранил Иоакима! — крикнул Роджер. — И утверждаешь, что не нападал на моих людей?
— Пришлось его оглушить. Он напал первым, убил моего воина и еще двоих сарацин евнуха, хотя я кричал, что не трону его.
— Лжет! — воскликнул Козма.
— Знаю! — процедил Роджер сквозь зубы.
— Этот франк дрался, как шайтан, — невозмутимо продолжал Сеиф. — Я мог его убить, но помнил, что он твой рыцарь. Забирай его и своих слуг, и уезжай! Бери коней, сколько хочешь, еду, оружие — мы не станем мешать!
— Не соглашайся, господин! — взмолился Ярукташ. — Эта уловка. Они убьют нас! Нападут во время сборов…
— Предатель всегда ненавидит преданного им, — тихо ответил Роджер. — Я не так глуп, евнух. Ты забыл, Сеиф, — крикнул он туркополу, — что баронесса назначила меня руководить обороной Азни, я обязан защищать замок. Как быть с этим?
— Она освобождает тебя от слова! — невозмутимо ответил Сеф.
— Я не слышал этого.
— Сейчас услышишь!
Сеиф опять прокричал что-то на непонятном языке, и на стене замка появилась женщина. Она была простоволоса, но в богатом платье. Все сразу узнали Алиенору. Она шла к надвратной башне нетвердым шагом, без охраны. У мертвого тела стражника Алиенора остановилась и повернулась лицом к донжону. Сеиф, поняв, что дальше она не двинется, спустился на стену. Продолжая закрываться щитом, он подошел и стал рядом с женщиной.
— Баронесса была вдовой, — крикнул он, слегка опустив щит. — Поэтому ей требовался защитник. Этой ночью она вышла замуж, поэтому ты, комтур, больше не нужен.
— Кто стал ее мужем? — спросил Роджер.
— Я!
Ярукташ цокнул языком и покрутил головой.
— Это сам шайтан! Он все продумал. Когда Саладин придет сюда, то найдет замок под управлением правоверного, к тому же имеющего право на земли баронства по праву супружества. Султану ничего не останется, как утвердить Сеифа эмиром.
— Нужно постараться, чтоб баронесса вторично овдовела, — зловеще сказал Козма, поднимая арбалет. — Ей не привыкать.
— Твоя стрела пробьет щит, но не заденет туркопола, — мрачно сказал Роджер. — Оставь! Они убьют пленных.
Козма опустил оружие и расстроено зашарил взглядом по площадке. Вгляд его упал на тяжелый арбалет на станке, который несколько дней назад демонстрировал ему Рено.
— Ярукташ! Помогай!
Вдвоем с евнухом (пришлось подключиться и Ги со Стеллой) они подтащили тяжелый станок ближе к зубцам, и Козма с евнухом стали торопливо вращать ворот, натягивавший тетиву.
— Не молчи, рыцарь! — взмолился Козма. — Не то Сеиф уйдет со стены! Роджер, взглядом одобрив их затею, выкрикнул:
— Хочу поговорить с баронессой!
— Говори! — разрешил Сеиф.
— Ты и в самом деле стала его женой?
Роджер случайно или по умыслу опустил обращение «госпожа». От этого его слова прозвучали презрительно.
Сеиф легонько подтолкнул Алиенору. Та вместо ответа кивнула и опустила взор.
— Не по доброй воле за него вышла, — вздохнула Стелла.
— Ты взял ее в жены по сарацинскому обряду? — крикнул Роджер Сеифу.
— Да!
— Значит, Алиенора приняла новую веру? Она сарацинка?
— Ты правильно понял, комтур!
— Командовать обороной замка меня назначила христианка. Азни был пожалован христианским князем барону-христианину. Поскольку Алиенора больше не христианка, она не может отдавать мне приказы. Она мне никто. Я теперь здесь главный.
— Зачем говоришь так?! — обиделся Сеиф. — Какая разница: христианин, сарацин? Тебе предлагают спокойно уйти, спасти свою жизнь и жизни своих людей, а ты не хочешь. Завтра придет Саладин и отрежет вам головы. Ты этого ждешь?
Козма с Ярукташем натянули тетиву огромного арбалета, Стелла поднесла тяжелую стрелу-дротик.
«Пробивает всадника вместе с конем!» — вспомнил Козма слова Рено, вкладывая дротик в канавку.
— Ты стрелял когда-нибудь из крепостного арбалета? — тихо спросил Роджер.
— Не довелось.
— Промахнуться нельзя. У нас не будет второго случая.
— Можно мне! — выступил Ги. — В Маргате учили…
Роджер, поколебавшись, кивнул.
— Мы займемся другими туркополами! — сказал Козма, уступая Ги место у станка.
— Они прячутся за пленными.
— Попросим открыться.
— Эй, комтур! — крикнул со стены Сеиф. — Почему замолчал? Что решил?
— Подожди немного! — отозвался Роджер. — Хочу поговорить со своими людьми.
— Говори быстро! — недовольно крикнул Сеиф. — Я могу передумать!
Козма подошел к зубцам.
— Аким! — крикнул он по-русски. — Если ты слышишь меня и способен понимать, переступи с ноги на ногу.
Аким покачнулся и сменил опорную ногу.
— Когда крикну, падай на колени! Понял?
Аким вновь покачнулся. Стоявший за ним туркопол, сердито дернул веревку.
— Что вы там кричите? — с подозрением спросил Сеиф.
— Ты боишься связанных пленников?! — насмешливо отозвался Роджер. — Погоди немного, будет ответ.
Комтур глянул на Ги. Тот поднял побледневшее лицо и кивнул.
— Не выглядывайте между зубцов, пока Сеиф невредим! — велел Роджер, поднимая с мешка заряженный арбалет. — Насторожится. Опасность сердцем чует, ассасинское отродье! Стреляй, Ги!
Оруженосец склонился над арбалетом, сверяя прицел. Хотя люди на верхней площадке донжона напряженно ждали, и громкий щелчок тетивы заставил всех вздрогнуть. Стрела-дротик молнией пронизала пространство двора. Сеиф, настороженно следивший за донжоном, успел заметить ее и мгновенно присел, выставив перед собой щит. Это спасло б его от болта обычного арбалета, но не от пятифутового дротика с тяжелым наконечником. Ги занизил прицел, не рассчитав траекторию; если б Сеиф остался стоять, удар стрелы пришелся меж ног, не доставив туркополу вреда. Но Сеиф присел, и стрела, с лязгом пробив щит, сломала ему руку. Широкий стальной наконечник, войдя в горло туркопола, перерубил шейный хребет. Сеиф не успел даже вскрикнуть. Ударом его отбросило к зубцам, туркопол последним усилием омертвевшего тела попытался выпрямиться и с грохотом свалился на каменные плиты двора.
— На колени, Аким! — закричал Козма, выглядывая с арбалетом меж зубцов. — На колени!
— На колени, Гуго и Бруно! — громовым голосом вскричал Роджер. — Живо!
Иоаким тяжело упал на колени, открыв таившегося за его спиной туркопола. Козма нажал на спусковую скобу, и тяжелый болт с визгом пробил панцирь охранника, войдя в тело мятежника по самую пятку. Туркопол упал. Гуго и Бруно замешкались, не сообразив поначалу, что от них хотят, зато сообразили их охранники. Бросив веревки, они метнулись к двери дворца. Две арбалетные стрелы полетели вслед. Одна, выпущенная Роджером, угодила одному из туркополов под лопатку — он сразу свалился. А вот Ярукташ попал другому в бедро: волоча ногу, туркопол добрался до двери и уже собирался ступить в темный проем, как следующая стрела пробила ему хребет.
— Пятый! — мрачно сказала Стелла, опуская арбалет.
Козма метнулся вниз по винтовой лестнице, Ярукташ — следом.
— Прицел на окна дворца! — зарычал Роджер, мгновенно поняв замысел рыцаря. — Держи лучников!
Два арбалета, взятые наизготовку, нацелились на окна, где могли появиться сарацины с луками. Тем временем Козма с евнухом, сбросив запиравший дверь брус, выскочили во двор. Гуго и Бруно в этот раз оказались понятливее и ждали у донжона, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Козма выхватил острый сарацинский нож и мгновенно освободил их от пут.
— За мной! — велел свирепо.
Оба оруженосца послушно побежали за ним. Иоаким так и не поднялся с колен, и подбежавший первым Ярукташ присел рядом, укрывая себя и рыцаря предусмотрительно захваченным в донжоне щитом. Гуго и Бруно подхватили раненого под руки и потащили к башне. Козма, вытащив саблю, прикрывал отступление, Ярукташ со щитом следовал в арьергарде.
Никто не выстрелил в их сторону. У дверей донжона евнух остановился.
— Пойду к ним, господин! — сказал, кивнув в сторону дворца.
— Тебя убьют!
— Они могли это сделать, но не стали. Это мои воины, они привыкли слушаться…
Козма поручил Иоакима заботам прибежавшей Стеллы, а сам взбежал наверх.
— Думаешь, у евнуха получится? — спросил все понявший Роджер. — Как бы он сам не захотел в эмиры…
— Он мог сделать это раньше. А сейчас… — Козма выразительно посмотрел во двор, где в уродливых позах застыли убитые туркополы и сарацины.
Ярукташ появился во дворе на удивление скоро.
— Мои люди просят разрешения уйти из замка! — крикнул, задрав голову к верхней площадке донжона.
— Я не могу этого позволить! — ответил Роджер. — Они расскажут Саладину, сколько нас.
— Им не понравятся твои слова, господин. У них луки и много стрел.
— Ночью, когда от луков толку мало, мы спустимся и всех зарежем. Нас теперь больше, а как мы деремся, они имели возможность убедиться.
— Что им предложить?
— Даю слово, что никто не будет наказан. Сарацин отведут обратно в подземелье, но будут хорошо кормить, давать вино и сикер. Как только осада закончится, всех отпустят без всякого выкупа. При этом каждый получит обратно своего коня и оружие.
Ярукташ исчез во дворце и обратно появился уже не один. Сарацины, выходившие во двор, складывали у дверей оружие и, мрачно поглядывая на франков, отходили в сторону. Успевшие вооружиться Гуго и Бруно, а также Роджер и Ги отвели их в подземелье. Туда же препроводили раненого Ахмета — единственного сарацина, не принявшего участия в мятеже. Ахмет по пути рыскал глазами по сторонам, надеясь увидеть Козму, чтоб вступился, но Козма в это время занимался Иоакимом. У друга оказалась разбитой голова, но череп, к счастью, не проломили. Козма наложил швы, забинтовал другу голову, после чего отпущенные на волю слуги (их мятежники просто заперли в одной из комнат) перенесли раненого в покои. Иоаким то и дело впадал в забытье, его стошнило, из чего Козма сделал мрачный вывод: сотрясение мозга.
Азни постепенно оживал после мятежа. Слуги убрали со двора трупы туркополов и сарацин. Они хотели выбросить их в пропасть, но Козма запретил. Вспомнив о чудачестве Сеифа, он велел похоронить сарацин по мусульманскому обряду, для чего вызволить на время парочку пленных. Покойных христиан поручили попечению отца Лотаря, который спокойно проспал всю ночь в своей коморке при церкви, где его никто не обеспокоил. Ко всеобщему удивлению, пострадавших от мятежа оказалось меньше, чем думалось. В одной из комнат дворца был обнаружен связанный по рукам и ногам Рено, избитый в кровь, но живой. Алиенора, убежавшая со стены сразу после смерти Сеифа, заперлась в своих покоях и не выходила. Никто и не спрашивал ее распоряжений: всем командовали Роджер и Козма, которых слуги замка, узнавшие о странном замужестве вторично овдовевшей баронессы, молчаливо признали своими хозяевами.
К обеду с последствиями мятежа было покончено. В трапезной за столом по велению Козмы собрались все, включая Стеллу и евнуха. Роджер вернул Ярукташу свободу, он теперь, по общему молчаливому согласию, считался равным рыцарям и явился к столу опоясанный саблей. Гуго и Бруно, которых тоже позвали, пристроились на дальнем конце и чувствовали себя неловко. Оруженосцы успели рассказать, что уцелели благодаря случаю, а не милости Сеифа. Загуляв по случаю посвящения хозяев в рыцари, они не дошли до казармы и повались спать в комнате для слуг. Здесь их поначалу заперли вместе со всеми, а потом разыскал Сеиф… Вид мертвых воинов Азни, переколотых ночью туркополами, бросил Гуго и Бруно в дрожь. Они в очередной раз уверились в счастливой звезде своих хозяев, и смотрели на Козму и Иоакима глазами преданной собаки. Козма очень дивился, что Сеиф оставил в живых Иоакима и Рено, но Ярукташ пояснил: мстительный туркопол желал впоследствии насладиться унижением посрамленных соперников; тех ждала смерть, но особо мучительная, сопровождаемая насмешками.
Во главе стола сидел Роджер. Алиенора не появилась, ее и не ждали. Отец Лотарь прочитал молитву, все молча принялись за еду. Речи не говорили. Подняв свою чашу, Роджер грустным взглядом обвел застолье, и все поняли его невысказанную мысль: «Вчера я сетовал, что у нас только тридцать воинов. Что сказать теперь?..»
Трапеза подходила к концу, когда в дверь влетел перепуганный слуга.
— Сарацины у стен!
Все, кроме Роджера, вскочили. Комтур спокойно допил вино и встал.
— Сколько их?
— Десятка три.
— И только? Мог дать нам поесть.
— Они странные какие-то… — смущенно сказал слуга.
— На стены лезут?
— Нет. Кричат непонятно. Скачут перед воротами и машут стягом.
— Каким стягом?
— Три цветные полосы вдоль полотнища. Белый, синий, красный…
— Что? — вскричал Козма и выбежал из трапезной. Все устремились следом.
Козма проявил такое проворство, что опередил защитников замка шагов на пятьдесят. Когда Роджер и остальные подошли к нему, он, стоял на стене и весело перекрикивался на непонятном языке с гарцующими снаружи всадниками. Роджер положил Козме руку на плечо, и тот обернул к нему сияющее лицо.
— Это мои друзья, комтур! Наши с Иоакимом друзья, — поправился Козма. — Переоделись сарацинами и прискакали спасать нас.
— Открыть ворота! — крикнул Роджер столпившимся во дворе слугам. — Опустить мост!
Козма и все остальные побежали к лестнице. Первым в ворота въехал немолодой, но еще крепкий рыцарь с седой бородой. Спрыгнув с коня, он обнялся и трижды расцеловался с Козмой. Следом к лекарю подошел молодой, статный рыцарь и тоже расцеловался. Пожилой, догадавшись, что Роджер — главный среди стоявших за Козмой людей, приложил руку к груди и поклонился.
— Магомет-Гирей, воин Аллаха! — сказал по-арабски.
— Брось, Игорь Иванович! — засмеялся Козма. — Его зовут Игорь, — сказал он Роджеру, — рыцарь Игорь. А это рыцарь Дмитрий. Они не знают латынь и лингва-франка, а ты — русского. Я буду переводить.
— Я говорю по-арабски, — пожал плечами Роджер. — Обойдемся этим языком. Прошу вас, рыцари, к столу, мы как раз обедали, — сказал он, повернувшись к гостям.
Те вежливо поклонились. Роджер обвел опытным взглядом въезжавших в ворота всадников. «Кони заморены, но люди крепкие, — определил он. — Вооружены хорошо и держатся уверенно — начальник их знает дело. Ты, Козма, смел спорить со мной о провидение Божьем! Дьявол отнял у нас пятнадцать воинов, и, едва мы отчаялись, Господь прислал вдвое больше…»
— Лошадей в конюшни! — крикнул комтур слугам. — Воинов накормить и разместить в казармах. Чтоб никто и ни в чем не знал недостатка!
— Где Аким? — спросил, оглядываясь, Иванов у Козмы.
— Ранен. Здесь сегодня была заварушка…
— Вижу, — лаконично заметил полковник, скользнув взглядом по еще свежим кровавым пятнам на каменных плитах двора. — Опасно ранен?
— Жить будет. Но придется полежать.
— Слава Богу! Успели. За нами следом такое войско валит! Ночь скакали, чтобы опередить.
— Саладин…
— Тот самый?
— Увидишь!
— У вас тут как в кино…
— Комтур просит вас, рыцари, к столу! — прервала беседу Стелла, кланяясь и с любопытством глядя на гостей.
— Это кто? — спросил полковник Иванов по-русски. — Милая девочка. Твоя? Время не терял!
— Она жена юного рыцаря Ги, — ответил Козма и повторил на латыни.
— Еще не жена! — засмущалась Стелла. — Невеста.
— Вечером станешь женой. Как раз гости к свадьбе поспели…
Козма обнял за плечи своих друзей и повел их к дворцу…

18

Наметанным глазом Саладин сразу ухватил огромные камни в основании замка — тараном не пробить! Стены высокие, поэтому лестницы для приступа понадобятся длинные — каждую нести четверым мамлюкам. Одного убьют — троим уже не поднять. Защитникам замка стрелять сверху удобно — зубцы есть даже на стенах обращенных к пропасти, хотя путь там только шайтану — человеку не взобраться. Подступить можно только со стороны долины, но и здесь подход к стене преграждал выдолбленный в скале ров (придется заваливать!). Подкопать не получится — в основании скала. Надо или вышибать ворота, что вряд ли удастся, или ставить лестницы. Осадную башню не подвести, да и строить ее долго…
Саладин мрачно думал, что решение идти на Азни оказалось поспешным. Он застрянет здесь дольше, чем под Тиром. Азни — это второй Керак, проклятое гнездо многобожников, которое воины Аллаха осаждали много раз, и всегда безуспешно. Волк Пустыни знал, где выбрать новое логово!
— Ни одного воина на стенах! — удивленно сказал Аль-Адил. Его застоявшийся арабский скакун нервно перебирал ногами рядом и фыркал, требуя от хозяина пуститься вскачь. — Даже не стреляют! Может, в замке нет никого?
Саладин молча поднял руку. От свиты, замершей неподалеку, отделился всадник и галопом помчался к султану. Подскакав, склонился в поклоне.
— Повтори! — велел Саладин.
— Когда наш разъезд вошел в селение, последнее на пути к замку, на воинов Аллаха напали многобожники. Мы не ждали этого и не смогли дать им отпор.
— Скажи проще: мамлюки занялись грабежом и женщинами! — прервал его Саладин. — Если будешь врать мне, Фархад, велю тебе идти на приступ первым!
— Прости, Несравненный! — побледнел Фархад. — Не хотел порочить мертвых.
— Они были бы живы, исполняй в строгости мое веление! Зачем их послали? Разведать пути! Они же принялись грабить поселян и насиловать женщин. Даже стражу не выставили! Перебить грабителей поодиночке — дело легкое. Не стоит их жалеть! Мне не нужны такие воины! Говори!
— Я уцелел, спрятавшись в сарае с животными, решив, что моя смерть не принесет пользы Несравненному…
— Не надо оправдываться! — вновь прервал гонца Саладин. — Ты поступил бы глупо, ввязавшись в бой с неверными и сложив голову. Это не битва за веру, где каждый павший становится моджахедом. Глаза умного разведчика стоят дороже, чем умение махать саблей.
— После ухода франков я последовал за ними, — продолжил Фархад. — Пешком, потому что моего коня увели. Нашел в долине укромное место и затаился…
— Сколько франков напало на мамлюков?
— С десяток.
— Рыцари? Простые воины?
— Двое выглядели рыцарями. Одного я узнал: он был с Волком Пустыни у башни, где погибли воины Юсуфа.
— Зародьяр в замке… Дальше!
— Вчера к замку прибыл отряд. Воины были одеты сарацинами, но лицами походили на франков. Они стали махать стягом перед воротами, их впустили внутрь.
— Я говорил, что старый пес собирает силы! — повернулся Саладин к брату, жестом руки отпуская Фархада. — Теперь ты убедился, что замок не пуст?
— Ты как всегда мудр, Несравненный! — склонился Аль-Адил. — Но почему многобожники прячутся от нас?
— Не хотят, чтобы сочли их, — пожал плечами Салади. — Многобожников или слишком много или наоборот — мало. Эта старая лиса Зародьяр даже не хочет тратить стрелы, посылая их в нас. Во-первых, слишком далеко, чтобы попасть наверняка. Во-вторых, опытному полководцу, затеявшему осаду, не составит труда составить мнение о меткости замковых стрелков…
Саладин не договорил. Аль-Адил вскрикнул, вытянув руку. Инстинкт, выработанный годами, сработал раньше, чем сознание — султан рывком натянул поводья. Стальные удила впились в края губ чистокровного жеребца, раздирая их в кровь; конь, потрясенный незаслуженной болью, встал на дыбы. Вовремя. Огромная стрела-дротик с хрустом вошла в грудь скакуна, и, пронзив круп, ударила снизу в седло. Металл, покрывавший мягкую кожу луки, выдержал, но удар потряс все тело султана. Саладин ощутил, как в спине что-то щелкнуло, и жгучая боль затопила его до глаз.
Конь, спасший всадника, захрапел, падая на колени. Саладин, превозмогая боль, соскочил, не удержавшись от крика, — удар ногами о землю отозвался в спине.
— Стража! — завопил Аль-Адил, закрывая крупом своего жеребца спешенного брата.
Но стража и без того все видела. Спустя мгновения пестрая толпа всадников, вопя и гигикая, укрыла Саладина от обстрела плотным кольцом. Султану подвели коня, он с трудом взобрался в седло и медленно поехал к своему шатру. Каждый шаг лошади отдавался в теле невыносимой болью. У шатра султан медленно сполз наземь и скрылся за пологом. Аль-Адил, поколебавшись, последовал за братом.
Саладин лежал на ковре, лицо его кривилось.
— Позови лекаря! — велел он шепотом. — Но тихо! Сначала разгони толпу у шатра! Скажи, что султан решил отдохнуть и ему не надо мешать.
Аль-Адил, пятясь, вышел из шатра и жестом велел телохранителям убираться. Те мгновенно послушались. Только затем брат Несравненного мановением пальца подозвал слугу…
Лекарь прибежал быстро. Умелыми сильными пальцами пробежался вдоль хребта, затем втер в спину Саладина пахучую мазь. Дал выпить больному полную чашу горького отвара. Но в этот раз обычное лечение не помогло — боль только слегка притихла, оставшись в теле. Саладин попробовал сесть, и лицо его перекосилось. Лекарь смотрел на него со страхом.
— Почему так больно? — сердито спросил его Саладин.
— От удара сместился позвонок хребта, Несравненный!
— Ты сможешь поставить его на место?
— Если б он вышел наружу, вправить следовало…
— Почему сейчас нельзя?
— Позвонок сдвинулся внутрь, его трудно вернуть обратно.
— А ты попробуй!
Лекарь побледнел:
— Он может сдвинуть дальше, и ты умрешь, султан! Или у тебя отнимутся ноги… Не заставляй меня делать это!
— Боишься? — усмехнулся Саладин.
— Меня казнят…
— Воину, идущему на приступ, тоже грозит смерть. Но он идет…
— Погибшему за веру уготовано место в раю. А что будет со мной? Я не хочу, чтоб в моих детей и внуков плевали, указывая: их отец убил Несравненного, лучшего из правоверных после Магомета! Прошу тебя, повелитель!
Лекарь упал ниц. Саладин некоторое время сердито смотрел на него, затем толкнул ногой. От этого движения боль зажглась так, что султан зашипел.
— Что мне делать теперь? — спросил Саладин, когда приступ прошел.
— Лежать на спине и только на спине, — ответил лекарь, чуть приподняв голову от ковра. — Лучше не вставать и ни в коем случае не сидеть. Со временем позвонок, возможно, вернется на прежнее место, и боль отступит.
— Сколько ждать?
— Месяц. Или два. Бывает, полгода…
— Пошел прочь, пес облезлый! — выругался Саладин.
Лекарь ползком выбрался из шатра, не смея даже встать на четвереньки. Следом заглянул перепуганный Аль-Адил. Саладин молча указал брату место рядом.
— Лекарь выполз из шатра с лицом покойника, — тихо сказал младший брат. — Стрела задела тебя?
— Это спина! — сердито сказал Саладин. — Сын собаки, выдающий себя за лекаря, боится лечить ее, утверждая, что я могу умереть.
— Если так, то пусть он забудет свое ремесло!
— Ты сговорился с ним? — спросил султан, подозрительно глядя на младшего брата.
— Нет.
— Ты хочешь, чтоб я жил, мучаясь от боли? Лежа на ковре, как гнилое бревно?
— Да!
— Почему?
— Потому что мамлюки идут на смерть, даже если ты не выходишь из шатра! Им достаточно знать, что ты здесь, с ними. Если тебя (да не оставит нас Аллах милостями!) не станет, они тут же вернутся в Египет. Они устали от войны и хотят отдыха. Ни я, наместник Египта, никто другой не сможет их удержать. Но пока ты здесь, ни один мамлюк не смеет думать об отступлении.
«Я был несправедлив, считая Аль-Адила недалеким, — подумал Саладин, огромным усилием воли стараясь заставить себя забыть о боли. — Он многому научился. Кровь… Он тоже сын Аюба»…
— Войско на приступ поведешь ты! — тихо произнес султан.
Аль-Адил молча поклонился.
— Скажешь своим мамлюкам, что Саладин решил дать тебе возможность отличиться, они разнесут это по лагерю. Они ведь любят тебя, — несмотря на боль, Саладин усмехнулся уголками губ, — и не упустят возможность похвастаться. Все подумают: я не выхожу из шатра, потому что не хочу мешать брату. Но каждый шаг ты будешь сверять со мной.
— Повинуюсь, Несравненный!
— Ночью засыплете ров перед воротами. Объяви, что каждый мамлюк удостоится великих наслаждений в раю, если бросит в ров пять камней. Но действуй с опаской. Зародьяр хитер: сегодня он едва не снял осаду одним выстрелом. Счастье, что ты заметил стрелу!
— Она летела с донжона. Крепостной арбалет. Иншалла!
— Четыре сотни шагов… В моем войске никто не сможет попасть в одинокого всадника на таком расстоянии! А они вдобавок безошибочно определили, в кого метить. Помни это!
— Я велю мамлюкам держать щит в левой руке, а в правой нести камень.
— Этого недостаточно. Поставь для охраны две сотни лучников и укрой их щитами. Нет ничего страшнее ночных стрел, что летят никем невидимые и разят, как гнев Аллаха! Камни будут сыпаться в ров шумно, вы не услышите ни скрипа тетив на стенах, ни свиста стрел. Поэтому постарайтесь под покровом темноты принести хворост к замку и зажечь костры.
— Франки увидят наших воинов!
— Куда важнее, что будем видеть мы. Страшен неизвестный враг, поражающий тайно; противник, присутствующий явно, не пугает. Со стен будут пускать стрелы, наши лучники станут отвечать. Это обычно для осады. Мы потеряем несколько десятков мамлюков, зато другие не разбегутся в страхе.
— Мне никогда не стать таким, как ты, брат! — вырвалось у Аль-Адила.
Этот наивный возглас порадовал Саладина, несмотря на боль. Сейчас брат не льстил.
— Трудно ожидать, что Зародьяр ночью решится на вылазку, — продолжил султан. — Это не Тир с его тайными ходами; пока в Азни опустят мост и откроют ворота… Но все равно держи наготове три сотни всадников. Будь настороже, особенно к рассвету. К этому времени мамлюки устанут носить камни, у стрелков заноют руки от натягивания тетивы, а глаза перестанут ясно видеть врага. Всадников от долгого ожидания потянет в сон. Это самый лучший миг для вылазки!
— Я буду там! При мне ни один мамлюк не посмеет заснуть!
— Как только закончите со рвом, устанавливай щиты для прикрытия лучников. И готовь лестницы. К вечеру все закончишь. Ночь отведем для отдыха войска, а с рассветом пойдем на приступ.
— Стоит предложить Зародьяру сдаться!
— Если б он думал о сдаче, то не стал бы стрелять в меня.
— Возможно, увидев наши приготовления и множество воинов у стен, он устрашится?
— Его не устрашит сам шайтан! Я трижды осаждал замок Зародьяра. В последний раз франки съели не только лошадей, но всех крыс внутри стен. По утрам они лизали росу с клинков мечей и своих панцирей — другой воды в замке не было. Несколько малодушных франков перебежали к нам, поэтому мы знали это. Я предложил Зародьяру почетную сдачу: он покидает замок со всем вооружением и уносит все, что захочет. Он отказался. Тогда я сказал ему, что через несколько дней замок некому будет защищать — внутри останутся лишь мертвые.
— Что он ответил?
— Улыбнулся: не хочет лишать воинов Аллаха удовольствия таскать из замка трупы врага. Даже умирая, он насмехался над нами… — задумчиво сказал Саладин. — Мы разговаривали в шатре, с глазу на глаз. Я предложил ему воды. Холодной, полной талого снега, доставленного ночью с далеких гор. Губы у Зародьяра были сухи, как пустыня в Аравии, я читал в его глазах невыносимую жажду. Но он отказался пить…
— Почему?
— Я тоже задал этот вопрос. Зародьяр ответил, что он не может себе это позволить в то время, как его воины не могут даже сглотнуть — так сухо в их ртах. Я заметил, что сейчас никто из них не видит нас. Знаешь, что ответил франк?
— Нет.
— Воины его поймут, что он пил. В глазах комтура не будет тоски по влаге. Воины, конечно, промолчат, но своего предводителя уважать перестанут. «Я не смогу тогда вести их на верную смерть!» — сказал франк. И ушел…
— Что сделал ты, Несравненный!
— Снял осаду. В тот же день.
— Тебя восхитило благородство многобожника?
— Я понял, что замок простоит еще несколько дней. А мои мамлюки уже не хотели воевать. Половина их за время осады погибла или умерла от болезней. У нас было плохо с водой и кончалась еда. Если б я не отдал повеление отступить, войско ушло б само. Но я повелел, и мамлюки заревели от радости. Они подняли на руки меня вместе с конем и несли до самого шатра. Если ты не можешь воспрепятствовать чему-то, то постарайся это возглавить, брат!
Аль-Адил склонился и поцеловал руку Саладина.
— Я каждый день благодарю Аллаха за то, что он милосердно позволил мне быть твоим братом!
— Иди! — устало велел султан.
Аль-Адил торопливо выбежал вон. Саладин, почувствовал, что боль слегка поутихла, и смежил веки. Следовало отдохнуть, пока действовало питье робкого лекаря…

* * *

Камни сыпались в ров всю ночь. В сполохах пламени от зажженных костров мамлюки сплошной массой подтекали к стенам и, освободившись от ноши, закрывались щитами и спешили в темноту. Со стен не стреляли. Мамлюки, вначале больше думавшие о том, как не получить стрелу из темноты, чем о будущих райских наслаждениях, и потому выбиравшие камни поменьше, быстро поняли, что защитники замка этой ночью тревожить их не станут. Остаток ночи они таскали камни добросовестно, забросив щиты на спины или вовсе без них — и не прогадали. Зато сарацинские стрелки, охранявшие войско, измучились. До рези в глазах они смотрели вверх, пытаясь различить меж зубцов тень врага, то и дело всполошено пускали вверх стрелы, но ответа не дождались. Удивленный таким поведением франков, Аль-Адил с рассветом пришел в шатер Саладина.
— У Зародьяра мало людей, — твердо сказал султан, — и он решил не расточать их понапрасну, подставляя под наши стрелы. Старый волк умен. Он не мог помешать нам засыпать ров — и не стал делать этого. На всякий случай поставь у стен свежих стрелков, но, думаю, щиты для их защиты мы установим спокойно. Поднесите поближе лестницы.
— Зародьяр проведет вылазку и сломает их.
— Если ты уведешь стрелков и всадников прикрытия от стен, момент он использует. Но попусту рисковать гарнизоном не станет. Сделай! Лестницы тяжелые, если тащить издалека, люди устанут прежде, чем доберутся до замка.
— Стена, выходящая к долине, не позволяет поставить больше шестнадцати лестниц ряд. Я проверил.
— Этого мало. Зародьяр скопил силы для отражения приступа, шестнадцать лестниц сбросит даже полсотни защитников.
— Имад, которого ты помиловал, нашел на скале у западной стены небольшую площадку. Лестницу туда не втащить, но если бросить на стену веревку с кошкой… Сильные воины смогут подняться!
— Им придется снять панцири, кольчуги и даже шлемы, — задумчиво сказал Саладин. — Решиться на такое могут только истинные моджахеды! Они есть?
— Имад и еще четверо.
— Сотник желает искупить вину? — хмыкнул султан. — Скажи ему, что станет повелевать тысячей, если откроет мне ворота Азни.
— Он будет счастлив услышать!
— Пусть не торопится! Поднимает на стену лишь, когда франки увязнут в битве у лестниц. Иначе ему не дадут взобраться.
Аль-Адил поклонился и вышел.
…Султан оказался прав — никто не помешал мамелюкам устанавливать щиты. Более того, с рассветом среди воинов Аллаха появился дервиш. Никто не знал, откуда он взялся, а дервиш, понятное дело, не объяснял. Вместо обычного кружения волчком и распевания молитв он вместе с воинами принялся носить камни и укладывать их под основание щитов. Некоторые он доставал из грязной холщовой сумки и мостил их среди тех, что таскали мамлюки. Дервиш был седой, в мокрой, грязной рубахе до пят и колпаке. От него скверно пахло человеческим и конским калом, но никто из мамлюков не осмелился прогнать непрошеного помощника; наоборот, нежданное появление святого воодушевило всех. Когда щиты были установлены, дервиш принялся приплясывать вокруг сложенных неподалеку лестниц, повторяя: «Меч Аллаха идет на неверных! Поклонитесь, подобные праху, и возопите — пришел ваш конец! Саладин — Честь Веры, поднял свое желтое знамя, и вам не уйти от гнева Всевышнего…»
Мамелюки суеверно кланялись, провожая уходившего дервиша восторженными взглядами. Лишь один из них последовал за ним. Он нагнал святого человека, уходившего только одному ему ведомым путем, у подножия скалы.
— Постой! — задыхаясь, сказал Абдулла (это был именно он), хватая дервиша за плечо.
Святой человек остановился, но посмотрел почему-то не в лицо преследователю, а за его плечо.
— Я видел тебя прежде! — сердито сказал Абдулла.
— Пути Всевышнего неисповедимы, — тихо промолвил дервиш, продолжая смотреть мимо лица преследователя.
— Ты был в Аскалоне! — продолжил гонец Саладина, не отпуская плечо странника. — Ты получил в подарок сапоги, а сейчас бос. Но меня интересует не это. От Аскалона к Азни долго скакать, а у дервишей нет коней. Как ты оказался здесь? Говори!
— Ты не почтителен к вестнику Аллаха, — твердо сказал дервиш, переводя взгляд на лицо гонца. — Всевышний накажет тебя!
— Сначала я отведу тебя к султану!.. — заворчал Абдулла, но не договорил. Дервиш вдруг выбросил вперед кулак — средними косточками пальцев вперед; кадык гонца тихо хрустнул под их ударом. Абдулла мешком свалился на каменную россыпь. Дервиш, оглянувшись по сторонам, оттащил труп к большому валуну, закрывавшему вид с долины на склон, и торопливо присыпал мертвого Абдуллу камнями.
— Привязался, проклятый! — прошипел он, скользя вниз по разъезжающим под ногами камням. — Второй раз по говну ползти, а тут эта гнида лезет…
Дервиш исчез в расщелине, из которой струился по склону зловонный ручеек, и, если б кто из войска Саладина смог проследить за ним, то увидел бы нечто любопытное, Но следить было некому…

* * *

С первым лучом солнца голос муэдзина, взобравшегося на высокий камень, призвал правоверных к молитве. Сотники и тысяцкие, простые мамлюки; кто с верой в глазах, кто по привычке, а кто и нехотя склонились головой в сторону Мекки, прося Всевышнего о милости. Одной. О чем еще может просить воин перед сражением, как не о позволении уцелеть? Веришь ты в райских гурий или нет, но переселение в рай страшит всех. Потому что сопряжено с болью и страданиями. Только истинно праведным Аллах дарует милость перейти в иное бытие мгновенно, не испытав скорби. Если не уцелеть, то хоть бы не мучиться, Милосердный…
Аль-Адил, быстро покончив с молитвой, вскочил в седло. Войско поднималось с колен, выстраиваясь в колонны набега. Повинуясь знаку брата Несравненного, снялась и поскакала к лагерю конница, охранявшая ночью щиты и сложенные в штабеля лестницы. У стен Азни всадники больше не нужны. Места за большими щитами займут лучники, пешие мамлюки подхватят лестницы — по двое с каждой стороны, остальные ринутся вверх по ступеням…
Аль-Адил обернулся к войску, но поднять жезл для команды не успел… Вначале ему почудилось, что над его головой разверзлось небо — так силен был гром, прокатившийся по долине. Но взгляд в сторону замка убедил наместника Египта, что это не гроза… Там, где еще мгновение назад стояли щиты и громоздились лестницы, встало огромное серое облако, полностью закрывшее Азни. Над облаком, медленно кувыркаясь, летели деревянные обломки, и Аль-Адил, как завороженный, наблюдал за ним, застыв не то от изумления, не то от страха…
Мелкий камешек, щелкнувший по панцирю, привел его в себя. Брат султана глянул на изготовившееся к приступу войско. Стройных колонн набега больше не было. По полю метались сотни перепуганных насмерть мамлюков, а над ними, едва не задевая головы несчастных, носился крест многобожников, надрывно гудя и усиливая воцарившийся в долине ужас…

* * *

— Ни один мамлюк не пойдет больше к стенам Азни! — сказал Аль-Адилу султану. — Они уверены, что замок охраняет дэв, который сметет громовым дыханием любого, кто приблизится к стенам.
— Ты тоже так думаешь? — спросил Саладин.
— Нет. Но мне никто не верит. Боюсь, что не поверят и тебе.
— Ты уверен, что в замке нет дэва?
— Имад видел там людей.
— Он сумел взобраться наверх?
— Когда на поле все бегали в ужасе…
— Пусть Имад придет!
Опальный эмир, видимо, ждал неподалеку, потому что явился сразу. Он попытался растянуться ничком перед повелителем, но Саладин властно указал ему на подушку рядом с братом.
— У себя на площадке под стеной я не видел, что творилось в долине, — начал Имад, не ожидая дополнительного приглашения к рассказу. — Раздался грохот, и я решил, что время лезть в замок. Взобрался…
— Кто был наверху?
— Люди, обычные люди, — Имад облизал губы. — Воины. Они прятались за зубцами и смотрели вниз. Одеты по-сарацински…
Саладин удивленно поднял бровь.
— Они видели тебя?
— Те, что стояли неподалеку, оглянулись. Они… — Имад замялся.
— Что?
— Я узнал их. Это мой евнух Ярукташ, попавший франкам в плен в Масличном ущелье и раб-лекарь, отпущенный мной на волю и уехавший из Эль-Кудса вместе с Зародьяром.
— За что ты явил пленнику милость?
— Он спас от смерти мою жену и помог появиться на свет моему сыну. Первенцу. Он хороший лекарь, Ярукташ жалел, что я отпустил его.
— Они узнали тебя?
— Не знаю. Они достали сабли и двинулись ко мне. Я бросил взгляд в долину, чтобы понять, как близко подошли мамлюки, но увидел другое… После чего скользнул меж зубцов и по веревке спустился вниз. Прости, Несравненный!
— Ты поступил правильно. Смерть воина Аллаха должна служить делу Всевышнего. Расточать жизни правоверных понапрасну — грех!
Имад поклонился.
— Этот… Евнух, — спросил Саладин. — Считаешь, предал веру?
— Не знаю, господин. В юности он был многобожником, но потом родители продали его правоверным, которые его обратили. Мой отец купил его уже верующим в Аллаха. Я подозревал, что он не ревностен в истинной вере, но сомневаюсь, чтоб он был привязан к какой-то иной.
— В Масличном ущелье он сражался с Зародьяром насмерть, как истинный правоверный! Потерял почти всех своих воинов и сам попал в плен. Я желал бы, что все мои сотники так стояли за веру. Ты несправедлив к Ярукташу, Имад!
— Прости, Несравненный, но я никогда не видел Ярукташа в битве. Он умный, проницательный, распорядительный и хитрый человек. Замечательный управитель. Мой покойный отец (мир праху его!) ценил его за это и передал мне его по наследству. Евнух управлял хозяйством освобожденного от многобожников Эль-Кудса, и сумел быстро наладить жизнь в городе, вернуть жителей, наладить сбор подати. Эмиром был я, но управлял он. Я воин, Несравненный, и не умею править городами. Я готов отдать жизнь за моего султана, но не смогу быть его визирем.
— Ты не будешь им. Иди к своей сотне! — велел его Саладин. — Сделай так, чтоб сердца воинов пылали такой же отвагой, как твое…
Оставшись вдвоем с братом, султан некоторое время молчал, думая. Затем поднял взор на Аль-Адила.
— Этот гром уничтожил все наши щиты и лестницы?
— Они разлетелись в щепу! То, что подобрали, годится только для костра.
— Сколько погибло мамлюков?
— Ни одного. Тех, кто стоял поближе, покалечило разлетевшимися щепками и камнями, но живы все. Когда войско металось по полю, кони затоптали шестерых.
— Скажи! — медленно произнес Саладин, — если б в замке был ты, а у тебя — гром, способный разметать в щепу огромные деревянные щиты из толстых досок и тяжелые лестницы. Как бы ты поступил?
— Я привел бы его действие, когда мамлюки встали за щитами, а другие подошли к лестницам. Убил бы сразу сотню! Или даже две.
— Я поступил бы также. И Конрад… Но Зародьяр не захотел убивать. Почему?
Аль-Адил развел руками.
— Почему его воины одеты по-сарацински? Это неправильно. Когда бой закипит на стенах, легко спутать своего с чужим. Почему плененный евнух, умный, хитрый и не ревностный в вере, стоит с саблей на стене рядом с многобожником?
— Ты что-то хочешь сказать, Несравненный, но ум мой тщетно пытается проникнуть в глубину твоих дум, — подавленно произнес Аль-Адил. — Прости!
— Нечего прощать. Мой ум затуманен сейчас, как и твой.
— Тогда отдай повеление! Мамлюки в долине уже принялись увязывать палатки и шатры. Когда выступим?
— Когда замок Азни станет нашим!
— Ты же сам говорил, Несравненный, — сказал Аль-Адил, холодея от мысли, что султан спросит, кто велел увязывать палатки, — что если не можешь чему воспрепятствовать, то лучше это возглавить.
— Говорил.
— Мамлюки хотят уйти. Они не пойдут на приступ.
— Я не собираюсь их посылать.
— Тогда зачем мы здесь?
— Потому что, уйди мы сейчас, войско правоверных не возьмет более ни одной крепости в Сахеле! — яростным шепотом сказал Саладин. — Наши мамлюки разнесут весть о том, что у многобожников есть гром, поражающий на расстоянии. Ни один правоверный не захочет после этого идти на приступ. Мы могли уйти вчера, но сегодня — нет! Будем здесь, пока Азни не станет нашим!
— Но как ты возьмешь замок? — изумился Аль-Адил. — У нас нет ни щитов, ни лестниц. Новые привезут через неделю. Но если даже привезут…
— Мы будем просто стоять под стенами.
— Азни нельзя взять измором! В замке собственный источник, а припасов у франков более, чем у нас. Нам все равно придется уйти.
— Иншалла!
Аль-Адил недоуменно смотрел на брата.
— Зародьяр очень хочет, чтоб мы ушли! — сказал Саладин, ощеривая зубы. — Потому и уничтожил щиты с лестницами. Он знает, что в Сахеле дерева, из которого можно построить осадные орудия, мало, а людей много. Он все рассчитал: разнес в щепу лестницы, напугал мамлюков… Он ждет отступления. И очень удивится, узнав, что я остался. Захочет узнать почему…
Аль-Адил смотрел на старшего брата, не понимая.
— Имад сказал, что в замке есть добрый лекарь, а у меня болит спина, — весело сказал султан. — Позови его! Пошли вестника к стенам… Пообещай лекарю награду и милость Несравненного. В Сахеле знают цену слова Саладина. Лекарь вернется в замок живым и здоровым. Тем более, что жизнь его нам без надобности. Понял теперь?
Аль-Адил молча поклонился. До земли.

19

Лекарь оказался невысоким, коренастым, с живыми умными глазами на загорелом круглом лице. Он ловко спустился по веревочной лестнице, сброшенной со стены Азни (ее тут же убрали, едва лекарь ступил на землю) и направился к ожидавшим его всадникам. Пока шел, Аль-Адил рассмотрел гостя лучше. У франка в бороде заметно поблескивала седина, но выглядел он моложаво, да и двигался совсем не так, как уставшие от бремени лет люди, — легко перепрыгивал камни и попадавшиеся на пути обломки деревянных щитов. Одет лекарь был по-сарацински — чалма, халат и широкие шаровары, заправленные в сапоги; на широком ремне через плечо висела небольшая сумка. Ни кольчуги, ни даже ножа за поясом.
По знаку Аль-Адила мамлюк подвел франку коня, тот ловко прыгнул в седло и затрусил рысцой рядом с братом султана. Сомкнувшиеся вокруг них конные мамлюки охраняли гостя. Аль-Адил опасался, что потрясенные вчерашним громом, воины вознамерятся обидеть многобожника, но этого не произошло. Едва ли не все войско султана сбежалось поглазеть на франка, мамлюкам наместника пришлось даже прокладывать дорогу в толпе, но враждебности во взглядах воинов не было. Только любопытство. И — разочарование. «Он всего лишь человек, а не дэв»! — читал Аль-Адил в устремленных на лекаря взорах, и только сейчас с острым чувством досады понял замысел брата. Лекарь в свою очередь с любопытством поглядывал на толпу; было видно, что воины Аллаха его тоже не устрашили.
У султанского шатра гость спешился и, дождавшись приглашения, вошел внутрь. Аль-Адил, приказав своим мамлюкам отогнать любопытных подальше, последовал за ним.
— Ассалям алейкум! — приветствовал гостя Саладин.
— Ва алейкум ассалям! — ответил гость, пристраиваясь на подушке, и добавил: — Это все, что я знаю по-арабски.
— Я знаю франкский, — ответил Саладин, с любопытством разглядывая лекаря. — Как твое имя?
— Козма.
— Грек?
— Нет. Я из дальней земли за морем. Отсюда долго ехать и плыть.
— Как попал в Сахель?
— Пришел поклониться христианским святыням. С другом и без оружия. Но твои храбрые воины, султан, перехватили нас на дороге, связали и продали в рабство.
— Франки точно также поступали с правоверными! — буркнул Саладин.
Султана уязвил ответ. Гость сумел укорить его, не нарушив законов приличия — вопрос-то задал хозяин. К тому же этот странный лекарь сам установил уровень их отношений, назвав его просто султаном. Саладин ожидал вежливого «господин»…
— Мне сказали, что ты хороший лекарь…
— Поэтому ты и звал меня. До того, как стрела угодила в твоего коня, султан, спина у тебя болела?
Лицо робкого лекаря Саладина, сидевшего у ног султана, вытянулось.
— Почему ты решил, что у меня болит спина? — сощурился Саладин.
— Это видно по тому, как ты лежишь сейчас, напрягая тело. Как говоришь, вдыхая воздух между приступами боли, потому что на боку тебе лежать трудно. Я советовал бы тебе повернуться на спину и пусть он, — Козма кивнул в сторону лекаря, — расстегнет на груди халат.
Саладин молча подчинился. Козма омыл руки в стоявшей у ложа чаше с розовой водой (султану это понравилось) и приложил два пальца чуть ниже шеи Несравненного. Саладин ощутил их влажный холод, а затем боль, только что терзавшая его тело, сначала притихла, а затем и ушла вовсе, оставив только легкое жжение у крестца. Султан облегченно выдохнул воздух.
— Так болела спина у тебя до удара? — вновь спросил франк.
Саладин кивнул. Лекарь нахмурился.
— Я попрошу тебя встать, и пусть твой человек снимет с тебя халат и рубаху.
Аль-Адил тихо засопел у себя в углу, но промолчал. Султан молча подчинился. Козма склонился к его спине и некоторое время внимательно присматривался.
— Позвонок ушел внутрь, — сказал он. — Плохо.
— Ты не щупал мою спину! — удивился Саладин. — Как узнал?
— Видно по мускулам. Когда позвонок стал сдвигаться, твое тело постаралось уравновесить потерю опоры, нарастив мясо у хребта. Но это не спасет.
— Мне больше не больно! — возразил Саладин. — Ты вылечил меня.
Козма покачал головой.
— Просто унял боль. Она вернется. Скоро.
— Тогда лечи дальше!
— Разве у правителя Сахеля нет хороших врачей-костоправов?
— Он боится! — сердито кивнул султан на робкого лекаря. — Говорит, что лечение может убить меня.
— Не убьет. Но ноги могут перестать слушаться.
— Все равно лечи! Не бойся! Слово Саладина нерушимо — тебя не тронут!
— Если с тобою случится беда, ничье слово меня не спасет! — усмехнулся гость.
Султан сердито посмотрел на франка, но промолчал. В глазах Козмы не было страха, только любопытство.
— Вели ему сидеть смирно! — сказал франк, указывая на Аль-Адила.
— Зачем?
— Он так любит тебя, что попытается зарубить меня во время лечения. А мне хотелось бы видеть результат.
Аль-Адил, который тоже понимал по-франкски, заворчал.
— Сиди! — сказал Саладин, вытягивая руку к брату.
— Сейчас я приму тебя на свою спину, султан, а ты постарайся стать мертвым телом.
Аль-Адил не вскочил лишь потому, что поймал взгляд брата.
— Как это «мертвым»? — поинтересовался Саладин.
— Ты же видел не раз, как несут убитых. Руки, ноги, голова — все болтается… — лекарь с затруднением подбирал слова, было видно, что франкский язык для него — чужой. — Ты понял меня?
Саладин кивнул.
Козма быстро сбросил с себя халат и чалму, оставшись в одной рубахе и шароварах. Стал к султану спина к спине и, заведя свои руки назад, подхватил больного под мышки. Вздернул выше. Боль острым уколом пронзила крестец Саладина. Он напрягся.
— Мертвым султан! Мертвым!..
Саладин сцепил зубы и попытался расслабить тело. Удалось это не сразу, но все же удалось. Козма принялся подбрасывать его на своей спине, одновременно раскачиваясь в стороны. Султан старался не думать о боли. Его сухое, поджарое тело легко взлетало вверх, ноги мотались, будто Козма не человека бросал, а тряпичную куклу. Сверху Саладин видел изумленное лицо брата и перепуганное — врача. Внезапно робкий лекарь вскочил и, завизжав, попытался ухватить султана за ноги. Саладин, изловчившись, пнул его в носком сапога в подбородок. Лекарь рухнул на ковер, затем встал на четвереньки и быстро-быстро выполз наружу.
Козма вдруг резко швырнул султана вверх. Саладин ощутил, как в хребте что-то щелкнуло; боль, не оставлявшая его во время подбрасываний, свернулась и затаилась внутри тоненькой иголочкой. Козма поставил его на ноги, обернулся и пробежался влажными пальцами вдоль хребта больного.
— Сядь, султан!
Саладин повиновался.
— Больно?
Султан покачал головой и встал. Тело подчинилось ему легко, от прежней скованности не осталось следа. Только у крестца слегка побаливало, но это можно было не брать во внимание.
— Слава Богу! — сказал по-русски Козма, вытирая рукавом мокрое от пота лицо. — Не нанимался я султанов на спине возить — не жеребец…
Саладин вопросительно смотрел на него
— Позвонок встал на место, — пояснил ему Козма на лингва-франка, — но я все же советовал бы тебе пока больше лежать и почаще плавать. Ты умеешь?
— Да! — удивленно ответил Саладин.
— В твоих дворцах наверняка есть бассейны… Пока не езди верхом. Лучше в повозке и лежа. Позвонок может выпасть снова…
Лекарь говорил не слишком почтительно, но Саладин не обратил на это внимания. Впервые за последние дни он ощутил радость. Приглашая франка к себе, он совсем не рассчитывал, что тот исцелит его; ему просто хотелось увидеть хотя бы одного из таинственных защитников Азни и, если удастся, кое-что выведать у него. Вышло иначе, у султана даже мелькнула мысль, что Всевышний опять сподобил его своей милостью
Поскольку его врач убежал, Саладин сам натянул рубаху и накинул на плечи халат.
— Прикажу отрубить ему голову! — недовольно буркнул он по адресу своего робкого лекаря, не заметив, что произнес это на лингва-франка.
— Твой лекарь, вероятно, хотел мне помочь, — возразил Козма. — Если б он ухватил тебя за ноги и потянул, позвонок встал бы на место раньше. А ты ему — сапогом!
— Пусть живет! — согласился Саладин. — Но платить буду меньше.
— Чуть что — сразу врач виноват! — вздохнул по-русски Козма.
Саладин молча одевался. Султан привык делать это сам и запрещал ему помогать. В свою простую одежду он облачался по утрам, в одиночестве. Сейчас же у него никак не получалось завязать тесемки на халате — мешали перчатки. Он сердито сорвал их с рук, швырнул на ковер. И, покончив с тесемками, уловил пристальный взгляд гостя, устремленный на его кисти.
Уловил его и Аль-Адил. Он встал и загородил выход из шатра. Козма стоял к нему спиной и не видел, но Саладин сразу понял намерение брата. Ни один франк не должен знать о проказе Несравненного. Иначе молва тут же разнесет по всему Сахелю: предводитель сарацин проклят Господом! Многобожники воспрянут духом, правоверные впадут в уныние. Обрадовавшись исцелению спины, он забыл о другом и погубил этого умного лекаря. Козме теперь нельзя возвращаться в Азни. Ему никуда нельзя возвращаться…
«Предложу принять истинную веру. Если откажется, придется убить! — сердито подумал Саладин. — Сахель узнает, что я не держу слова. Конечно, лекарь не герцог и не князь, можно сказать, что он оскорбил султана и Аль-Адил не сдержался, но все равно плохо…»
Саладин с острой тоской ощутил, что ему не хочется убивать Козму. Не потому, что он вероломно нарушал данное слово. Совсем не потому…
— Ты знаешь эту болезнь?! — сердито спросил султан, протягивая руку Козме.
Тот взял его кисть обеими руками и некоторое время сосредоточенно разглядывал розово-красные уродливые пятна, сплошь покрывавшие султанскую ладонь. Затем вытащил из своей сумки чистую тряпицу, легким движением смахнул белесые чешуйки с одного пятна и промокнул его. Внимательно рассмотрел след на тряпице.
— Давно это у тебя, султан?
— Два года, — хриплым голосом ответил Саладин.
— Такие же пятна есть и на голове — у корней волос? — Козма коснулся султанской чалмы.
— Да.
— Где пятна появились раньше: на голове или руках?
— На голове.
— Они все увеличиваются или, случалось, становились меньше?
— Когда возвращаюсь в Дамаск, болезнь отступает. Пятен становится меньше, и зуд не такой сильный…
Саладин говорил, сам не понимая, откуда возникла и стала наполнять его безумная надежда. Проказу не лечат! Никто под луной не умеет делать этого, и Козма не сможет. Позвонок ему бы вправили в Дамаске, это не страшно, но проказа…
— Это не лепра! — сказал Козма.
— Что? — спросил Саладин почти шепотом.
— Это не лепра или, как вы ее называете, проказа. Это другая болезнь.
— Все мои лекари сказали: «Проказа!», — медленно произнес Саладин, пытаясь справиться с нахлынувшей на него волной счастья. — Все до одного! У меня, да будет известно тебе франк, лучшие лекари в Сахеле…
— Эта болезнь очень похожа на лепру своими своим проявлением, некоторые даже считают ее разновидностью проказы. Но она отличается…
— Чем?
— Она не заразна. И от нее не умирают.
— Ты уверен?
— В моей стране эту болезнь зовут «псориаз». Она приключается со страстными людьми, которые вынуждены держать свои чувства внутри себя. У нас ею болеют многие, а здесь она встречается редко. Поэтому твои лекари ошиблись.
— А ты не ошибаешься?
— Нет. Проказа, если ею заразиться, уже не отступает, захватывая все новые части тела. Псориаз может на время исчезнуть: полностью или частично, как это бывает с тобой в Дамаске. Но потом снова появится… Псориаз не излечим. Он доставляет человеку зуд и уродует его кожу, но не убивает. Распорядись, чтобы тебе доставили черную грязь со дна Мертвого моря, я расскажу твоему лекарю, как пользоваться ею. Пятен станет меньше, они могут и вовсе исчезнуть на время. Тебе нужно больше отдыхать султан и научиться радоваться жизни. Радость лечит почти все.
«Я знаю»! — хотел воскликнуть Саладин, но сдержался.
— Значит, я доживу до старости? — спросил он.
— Как Бог даст. Но от лепры ты не умрешь, обещаю.
— Откуда знаешь?
— Видел линии на твоей руке.
— Что тогда? Меч, стрела, яд? Или я упаду с коня?..
— Это будет болезнь — быстрая и смертельная. Я не знаю какая. Случится нескоро.
Султан повернулся к брату.
— Ты все слышал?
Аль-Адил кивнул.
— Вели позвать моего лекаря, пусть Козма ему повторит. А лекарь пусть не таит его слова от мамлюков… И вели, чтоб подвали обед. У меня гость…

* * *

— Замечательное вино! — сказал Козма, ставя пустой кубок на скатерть. (Слуга, застывший с кувшином в отдалении, тут же метнулся к нему и наполнил кубок до краев.) — Ароматное, густое…
— Император ромеев прислал в подарок, — пояснил Саладин. — Рад, что тебе нравится.
— Выпей со мной! За здоровье!
— Правоверному нельзя. Аллах не велит.
— Не замечал, чтоб другие правоверные боялись вина, — хмыкнул Козма. — К тому же мы под крышей — Аллах не увидит. Вышли слугу, чтоб никому не рассказал, я налью тебе сам.
— Слуга и так не расскажет. Он немой.
— Любите вы, феодалы, такие штучки! — покачал головой Козма, откидываясь на подушки. — Тем более никто не узнает, раз немой.
— Важно, что я буду знать, — усмехнулся Саладин. — Разве не так?
Козма пожал плечами и принялся за баранину. Жевал с аппетитом, было видно, что проголодался. Саладин, чтобы поддержать застолье, взял с блюда несколько смокв и стал есть, сплевывая косточки в ладонь. Козма покосился, но промолчал. Некоторое время в шатре было тихо. Султан и его гость были вдвоем, если не считать немого слугу: Саладин услал даже брата — чтоб не мешал разговору. Но франк, хотя и осушил уже несколько кубков вина, к разговору был не склонен.
— Как здоровье твоих родителей и домашних? — задал обычный для такого случая вопрос Саладин (разговор следовало начинать, пока гость не насытился совсем и не ушел). — Здоровы ли твои кони и другой скот?
— Кони стоят в замковой конюшне и жуют овес, — странно ответил франк. — А родителей и домашних давно не видел. Надеюсь, здоровы.
— Как твои воины?
— Пьют сикер на радостях! Им вчера понравился приступ!
«Вино подействовало! — понял Саладин. — Задирается!»
— Я не отблагодарил тебя за лечение, — сказал он, решив сменить направление разговора. — Ты исцелил меня, а султан правоверных в долгу не бывает. Что хочешь? Золото, оружие, коней?
— Ни то, ни другое, ни третье, — ответил Козма, вытирая жирные руки о льняное полотенце.
— Женщин здесь нет, — развел руками Саладин. — Бери золото! На базаре купишь себе, какие понравятся.
— Это вам, феодалам, можно покупать женщин и иметь гаремы! — недружелюбно отозвался Козма. — Нам положена одна жена. Услыхала бы Рита, что ты мне толкаешь, глаза бы выцарапала. Она такая.
— Кто эта Рита?
— Жена. Единственная. Ревнует меня.
— Она красивая?
— Очень. Белые волосы, большие серые глаза, молочная кожа. Здесь таких нет.
— Здесь всякие есть! — возразил Саладин. — Но таких, ты прав, мало…
— Слушай, султан! — встрял Козма. — Ты и вправду хочешь сделать мне приятное?
— Конечно! — развел руками Саладин. — Что хочешь?
— Сними осаду с Азни.
Саладин изумленно посмотрел на гостя.
— Давно не был дома, — продолжил Козма как ни в чем не бывало. — Хочу ехать в свои земли, а войско твое мешает.
— Хочешь — поезжай! — улыбнулся Саладин. — Я дам тебе коня, если нужно, золото, одежду. И фирман со своей печатью, увидев которую, любой правоверный склонится перед тобой до земли.
— Я не один здесь.
— Бери своего друга!
— У меня много друзей…
— Они все из твоей земли? — сощурился Саладин.
— Нет. С некоторыми подружился здесь.
— Зародьяр, которого франки зовут Роджером, тоже твой друг?
— Да.
Саладин замолчал, задумчиво пощелкивая пальцами.
— Я сказал, что султан правоверных не останется в долгу, — сказал он чуть погодя. — И это так. Ты исцелил меня, я обязан тебя наградить. Но ты просишь слишком много. Я готов отпустить на волю тебя и всех людей из твоей земли. Но не своих врагов.
— Ты говоришь, будто мы у тебя в плену! — возразил Козма.
— Разве это не так? — хитро улыбнулся Саладин. — Если ты и твои друзья свободны, то почему не уходите?
— Но на наших руках нет пут!
— За этим дело не станет. Как только возьму замок…
— Ты вчера уже пробовал!
— У меня много времени…
— Вчера мы разнесли в пыль твои щиты и лестницы. Если ты привезешь новые, разобьем их снова. В этот раз вместе с мамлюками. Ты видел, что осталось от крепких щитов? Мамлюки твои видели. И крест наш над ними летал в знак нашей победы. Сомневаюсь, что они вторично пойдут на приступ…
— Ты великий хитрец! — воскликнул Саладин. — Твой крест — это уловка многобожников. Такая птица летала над Аскалоном, ее сейчас ищут и обязательно найдут. Эту тоже поймаем…
«Разведка у него работает! — мысленно восхитился Козма. — Интересно, про дервиша знает?..» Он замолчал, раздумывая. Саладин не мешал ему. Но Козма не спешил с ответом, и султан первым нарушил молчание.
— Зачем тебе местные франки? — спросил он вкрадчиво. — Даже, если дал им слово… Ты уедешь в свои земли, а там никто не узнает, что ты отказался от них…
— То же сказал я тебе, когда ты отказался пить вино, — никто не узнает. Но ты ответил: главное, что будешь знать сам. И я отвечу тебе так: в моей земле меня не упрекнут, что я бросил друзей перед лицом смерти. Но я буду это помнить…
— Ты говоришь, как рыцарь.
— Я и есть рыцарь!
— Ты знатного рода?
— Самый давний мой предок жил восемь восемьсот лет назад.
«Наши правители, которые ведут род от пророка Мухаммеда, очень кичатся этим, хотя Мухаммед жил пятьсот пятьдесят лет тому. У этого чужеземца родословная богаче, чем у франкских королей, а он пришел ко мне в простой одежде и не стал раздуваться от тщеславия за свой род, как сделали бы другие франки, — размышлял Саладин. — Он не лжет — слишком умен. И потому опасен. Как Конрад…» Саладин вдруг ощутил, что не может преодолеть симпатию к гостю. Это чувство не походило на то, которое он испытывал к Конраду. Под Тиром он восхищался доблестью врага, признавая его достойным противником, но симпатии к нему не было. «Козма не враг, — понял свое чувство Саладин. — Он тоже не видит во мне врага. Ему не по нраву мои распри с франками, и он действительно стремится домой. Это хорошо…»
— Не думал, что среди знатных франков есть искусные лекари, — сказал Саладин вслух. — Рыцари обычно наносят раны, а не врачуют их.
— Мне нравится лечить.
— У тебя много земель в твоем краю?
— Совсем нет.
— Что есть? Город, рынок или дома, которые сдаешь внаем?
— Ничего.
— То есть ты не богат?
— Правильно мыслишь.
— Но от золота отказался!
— Честь дороже.
— К чести хорошо прикладывается богатство. Честь для бедного — роскошь. Ты отказался от моих подарков, но я еще не предлагал тебе земли. Хочешь Азни? Все баронство? Это богатая земля, приносит десятки тысяч безантов год! Вези сюда семью и радуйся! Я даже не потребую от тебя омажа…
— Но что-то все же попросишь?
— Гром, которым вы разметали мои щиты.
Козма захохотал. Так громко, что полог шатра колыхнулся и внутрь настороженно заглянул Аль-Адил. Увидев насупленное лицо брата, он сразу исчез.
— Почему ты смеешься? — с досадой спросил Саладин.
— Прости, султан! Я знал, что ты предложишь это, и ждал.
— Ты согласен?
— Нет.
— Почему?
— Имея в руках такое оружие, ты легко и быстро покоришь христианский Левант, который вы зовете Сахель. А когда он будет лежать у твоих ног, подумаешь: «Зачем я отдал Азни многобожнику? Везде в Сахеле должна царить истинная вера!» Придешь сюда и сметешь громом стену замка, как мы вчера смели твои щиты, и выгонишь меня с семьей. Зачем это мне?
«Он даже умнее, чем я думал! — подумал Саладин. — Возможно, он врет, что пришел в Сахель поклониться святыням, а сам замыслил иное? Например, разнести в пыль войско правоверных? Он не выйдет из шатра живым, если так!»
— Весь Сахель знает, что слово Саладина нерушимо! — придавая суровость своему голосу, сказал султан. — Ты наносишь мне обиду, говоря иначе.
— Прости! Но если нерушимо слово Саладина, то наследники твои вовсе не обязаны его соблюдать. Ты оставишь меня в покое, но твой сын может передумать. Разве есть способ оградить Азни от их набегов и притязаний?
Саладин покачал головой.
— Но не это главное, султан. Гром, который ты жаждешь, не принадлежит мне. Его принесли с собой люди из моей земли, приехавшие меня спасать. Они никогда не отдадут его в чужие руки.
— Даже христианам? — удивился Саладин.
— Им тоже. Оружие принадлежит моему народу, никому под луной его не передадут ни за земли, ни за деньги. А также за женщин с белыми волосами и молочной кожей…
— Оружие не обязательно отдавать, — сощурился Саладин. — Можно выведать секрет изготовления. У меня хорошие мастера…
— У них не получится.
— Они умеют все!
— Держи!
Козма достал из сумки и положил в ладонь Саладина небольшой прямоугольный брусок, завернутый в бумагу. Саладин осторожно взял и некоторое время разглядывал. Брусок был легким, как деревянный, на бумаге цвета сохлого конского навоза были нанесены незнакомые буквы.
— Это и есть гром? — спросил султан недоверчиво.
— Да.
— Что он может?
— Разнести в клочья нас с тобой и все, что есть в шатре, а также убить людей, что стоят за пологом.
— Почему ты взял его с собой?
— На случай, если ты решишь не отпускать меня живым. Ты ведь думал об этом, султан, не так ли?
«Он действительно опасен!» — понял Саладин, но не ответил на вопрос.
— Твой гром мог попасть в наши руки, — сказал он. — Он и сейчас у меня в руке.
— Что из того? Ты можешь резать этот брусок ножом, рубить саблей или топором. Ничего не случится. Ты можешь бросить его в воду, и он утонет. Бросишь в огонь, и он сгорит. Привести в действие гром может только знающий человек. Этому не трудно научить, но изготовить такое вещество не сможет никто под луной. Ни в Сахеле, ни в Европе.
— Но ты смог?
— Нас с тобой, султан, разделяют не только расстояния, но и века человеческой истории. Пройдет много-много лет, прежде чем люди научатся делать гром. Для этого понадобятся не только знания, но и машины, которых здесь не создать. И не нужно. В нашем времени в войнах гибнут не тысячи, а миллионы. Но мы хоть научились защищаться. Если гром дать вам, то люди в твоем времени просто перебьют друг друга, тогда в моем времени будет некому жить. Мы ведь ваши потомки… Теперь ты понял, почему я хочу вернуться домой? Я и мои друзья и без того задержались в твоем мире, султан!
Козма протянул руку и забрал свой брусок. Саладин заметил, что перед тем, как сунуть его обратно в сумку, Козма вставил в него какую-то странную палочку. И внезапно понял, что гость не перепил вина, не повредился в уме, и даже не шутил. То, что сказал Козма, было невероятно. Но Саладину было много лет, и он много видел. Настолько, что перестал удивляться. Истинно верующего чудеса не удивляют. Пророк Мухаммед живым вознесся на небо, и это истина для любого правоверного. Аллах может поразить любого, и этому никто не удивится. Слова франка можно принять за бессвязную речь умалишенного, если забыть, как вчера невиданный гром разнес в щепу щиты и лестницы…
— Ты заберешь Зародьяра с собой?
— Каждый должен жить в своем времени, султан. Зародьяр останется здесь, возможно вам еще придется воевать. Хотя это бессмысленно.
— Почему?
— Ты отобрал Сахель у христиан, и он навсегда останется у правоверных. Будут войны, крестовые походы, даже Иерусалим на некоторое время придется вернуть, но христианского королевства здесь больше не появится.
— Ты знаешь это наверняка?
— У нас этому учат детей. Это история, султан.
— Дети христиан будут знать Саладина?
— Еще как! Благородного героя, мусульманского рыцаря, держащего свое слово! Я и пришел сюда только затем, чтобы взглянуть на тебя. Не мог упустить случай…
Саладин испытывал странное чувство. Невероятность того, что он сейчас услышал, мешалась в голове с радостью оттого, что услыхал. Он не знал, что говорить и делать, а совета спросить было не у кого.
— Мне пора, султан! — сказал Козма, вставая. — Благодарю за угощение. Еда была вкусной, вино — замечательное.
— Я велю дать тебе с собой кувшин, — машинально ответил Саладин, тоже поднимаясь с подушек и делая знак слуге.
— Что ты скажешь на прощание? — спросил Козма.
— Я с удовольствием позволю тебе и твоим друзьям уйти, — улыбнулся Саладин. — Но я султан правоверных и могу обещать защиту только на своих землях. Азни принадлежит христианам…
— Ты не прав.
Саладин удивленно посмотрел на гостя.
— Владелица этих земель, Алиенора д'Азни, недавно приняла вашу веру.
— Почему?
— Вышла замуж за правоверного.
— Кто ее муж?
— Алиенора снова овдовела. Ее новый супруг поторопился захватить замок…
— Жаль. Я бы сделал его эмиром. Тогда мы расстались б с тобой друзьями.
— Алиенора жива.
— У правоверных женщина не может стать эмиром. Женщины слабы духом, могут передумать. Например, возвратиться в христианство. Ваши муллы легко даруют такой грех. Мы — нет. Если правоверный меняет веру, а затем попадает мне в плен, я велю его казнить.
— Я запомню это, — сказал Козма, кланяясь.
— Приходи в гости! — тихо сказал Саладин. — Здесь тебе рады. Мой шатер недалеко от замка.
— Грех не принять такое приглашение, — ответил Козма, прикладывая руку к груди…
После ухода гостя Саладин прилег на подушки, и погрузился в размышления. Аль-Адил было заглянул за полог, но султан легким движением руки дал знать, что его следует оставить в покое…

20

Ярукташ отпил из чаши и закатил глаза, перекатывая вино во рту, лицо его просияло.
— Это чудесное вино, рыцарь! Изысканное! Оно ласкает небо и окутывает язык неземным ароматом! Никогда не пил такого!
— Саладин сказал: подарок императора ромеев.
— Саладину можно верить! Ты понравился ему, рыцарь, раз он не пожалел для тебя вина из подвалов константинопольского дворца. Это честь!
— Охотно поделюсь! — сказал Козма, вновь наполняя чашу евнуха.
— Но почему-то не угостил своих друзей? Почему зазвал меня к себе, и мы пьем это несравненное вино вдвоем?
— Мои друзья не оценят этот вкус.
— Ты прав, рыцарь! — вздохнул Ярукташ. — У тебя замечательные друзья: умные, веселые и отважные. Но пьют такую дрянь! Как можно требовать к столу сикер, когда подвалы Азни полны вина! Пусть не такого изысканного, как императорское, но в сравнении с пойлом для простолюдинов…
— Мои друзья — воины и привыкли к крепким напиткам.
— Они лишают себя многого. Жизнь человека на земле так коротка! Надо успеть насладиться каждым ее проявлением! Будет не горько умирать, когда придет твой час.
— Ты эпикуреец, Ярукташ!
— Я знаком с учением Эпикура. У старого бека, которому меня продали, было много книг. Грек был прав: надо радовать жизни!
— Тогда насладимся! — предложил Козма, поднимая кубок.
— Скажи мне, рыцарь! — сказал Ярукташ, ставя пустую чашу на стол. — Ты ведь зазвал меня к себе вовсе не затем, чтоб угостить чудным вином. Я благодарен тебе за честь, но не стоит тайным заботам портить вкус благородного напитка. Говори!
— Когда в Масличном ущелье ты просил о моем покровительстве, то обещал познакомить с местными нравами и обычаями. Хоть ты уже не пленник…
— Тебе нужен совет?
— Почему Саладин не уходит?
— Сахель подумает, что султан испугался. Поэтому Саладин будет стоять под стенами.
— Как долго?
— Пока мамлюки не заропщут. Тогда султан сделает вид, что прислушался к голосу воинов, которые голодают, оборваны, истомились. И Сахель по-прежнему будет считать Саладина бесстрашным.
— Сколько времени понадобится, чтоб мамлюки возроптали?
— Месяц, два… Если раисы султана проявят расторопность и войско правоверных будет хорошо снабжаться продовольствием, Саладин сможет простоять здесь два месяца.
— Зачем так долго?
— Куда султану спешить? За два месяца может случиться всякое. Осажденные, испугавшись настойчивости врага, сдадутся, или перебежчик выдаст врагу слабое место замка… Сидеть в осаде тяжелее, чем приступать с набегом. Из-под стен уйти можно всегда, пути свободны… Саладин умен, отважен и умеет ждать. Он великий воин!
— Два месяца… — вздохнул Козма. — Долго.
— Ты сам виноват, рыцарь, что султан остался.
— Я?
— Ты потребовал поразить громом только щиты с лестницами, хотя я советовал не жалеть врагов. Ничто так не впечатляет воина, как вид разорванного на куски товарища. Никто из мамлюков не погиб у стен, теперь они станут думать, что гром многобожников не страшен людям. Их станут убеждать на новый приступ…
— Мы отобьем его, как и первый.
— Кто знает…
— Почему ты не возразил мне твердо на военном совете?
— Я прежде не видел ваш гром.
— Ты умен и опытен, я сожалею, что ранее не советовался с тобой, — вздохнул Козма. — Это моя вина.
— Не терзайся, рыцарь! — улыбнулся польщенный Ярукташ. — Все мы ошибаемся, даже Саладин. Месяц или два, какая разница? Они пройдут быстро, и ты сможешь уехать.
— Что станет с Азни?
— Саладин вернется и заберет его. Без защитников замок обречен.
— Тебе не жалко? Отличный замок с источником, практически неприступный. Богатое баронство, которое приносит сорок тысяч безантов в год…
— Не понимаю тебя, рыцарь! — насторожено сказал Ярукташ.
— Саладин сказал: принадлежи Азни правоверному, он сделает его эмиром. А я с товарищами смогу беспрепятственно уехать. Немедленно.
— Что ты ответил? — спросил евнух, напрягаясь.
— Ничего. Я подумал…
— Что?!
— Знаю одного правоверного в замке: умного, толкового, отважного. Он рачительный хозяин и отважный воин. Лучшего эмира для Азни не сыскать.
— Господин!
Ярукташ сполз с лавки и растянулся ничком на полу.
— Встань, черт тебя задери! — закричал Козма. — Я тебе не султан!
— Ты лучше его! — ответил Ярукташ, приподымая голову. — Для Саладина я лишь пыль на его сапогах, а ты не забыл меня.
— Ты еще не эмир!
— Я стану им, если захочешь! Саладин послушает тебя. Он не просто так сказал о правоверном. И это императорское вино…
— Сядь!
Евнух послушался.
— Не все так просто, — сказал Козма успокаиваясь. — Чтобы стать владельцем Азни, нужно жениться на его хозяйке. Евнуху нельзя…
— Пусть это не тревожит тебя, господин. Я не евнух.
Козма удивленно глянул на Ярукташа.
— Понимаю тебя. Ты видел меня в гареме Имада, я выгляжу как мужчина, которого оскопили, причем давно. Но я и в самом деле не евнух. Это было тайна, которую я хранил много лет. Пришло время ее раскрыть.
Козма смотрел недоверчиво. Ярукташ встал и приспустил шаровары.
— Смотри! Ты первый мужчина, который видит это.
— Как тебе удалось? — изумленно спросил Козма.
— Бек, который купил меня, повелел оскопить дерзкого наложника, застигнутого на женской половине, — начал Ярукташ, подвязывая шаровары. — Я был юн, рыцарь, кровь кипела в моих жилах, я не мог устоять при виде женщин… Приказ хозяина вверг меня в ужас, я даже малодушно помышлял убить себя. Но вовремя вспомнил, что лекарь бека тоже армянин…
Меня заточили в башню, чтоб не убежал, а когда лекарь пришел ко мне с инструментами, я отдал ему все мои перстни. Среди них были очень дорогие! Меня ведь не собирались казнить, более того, евнух — большой человек при дворе (а я собирался им стать!), поэтому стражники не отобрали у меня подарки бека. Они пригодились. Кроме того, я обещал лекарю сто безантов, если у него получится. Это большие деньги даже для рыцаря, что говорить о лекаре! Он согласился. В башне, кроме меня, содержалось несколько преступников, которых собирались казнить. Лекарь уговорил бека подождать с моим оскоплением до малой луны — дабы я не истек кровью из-за неблагоприятного положения светила. За это время преступников казнили, у одного из них лекарь отрезал мужское достоинство и предъявил беку, как мое… Да простит Аллах это прегрешение доброму человеку! Мертвому мужчине его достоинство без нужды…
— Вас могли разоблачить!
— Потому лекарь и запросил много. Он дал мне лекарство, предупредив, что от него можно умереть. Но я был молод и не боялся смерти… Я, действительно, едва не умер, пролежав в беспамятстве неделю. Это никого не удивило: оскопление — тяжелая операция, после нее, случается, не выживают… Когда я пришел в себя, то обнаружил, что у меня выпали все волосы на теле…
— Волосы?
— Конечно! Я ведь должен походить на евнуха! У меня росла борода, со временем она стала бы гуще, а кто поверит, что мужчина с такой бородой — евнух? Волосы выпали навсегда, их и сейчас нет. Даже на голове! — евнух стащил чалму, и Козма увидел голый череп с блестящей розовой кожей.
— Ты прямо как Фантомас!
— Кто такой Фантомас?
— Это… Очень хитрый и умный человек в моей земле, герой книг. Ты на него очень похож.
— Благодарю, господин!
— Не стоит. Пусть волосы… Но основное осталось! Могли увидеть…
— Только раздев. Но старый бек, узрев меня безволосым, проникся отвращением и велел не подходить больше к его ложу. Ему нравились мужественные юноши… Возможно, огонь в чреслах бека уже угас, перед оскоплением он не ласкал меня много месяцев… Бек велел мне отправляться в гарем…
— К женщинам?
— Понимаю тебя господин. Я сам боялся такого испытания. Но лекарь научил меня готовить отвар, убивающий похоть. Он сказал, что мне не грозит разоблачение, пока я буду его пить. Если пожелаю вернуть мужскую силу, достаточно перестать заваривать эту траву. Я проверил — так и оказалось. Это был очень хороший лекарь, господин, я благодарен ему до сих пор. Я щедро расплатился с ним, даже дал ему больше оговоренного. После смерти старого бека лекарь уехал в родные земли, где, как я слышал, купил себе хорошее поместье. Он был немолод и хотел насладиться жизнью на старости лет. Да продлит Всевышний его дни!..
— Неужели с той поры никто тебя не видели обнаженным? Те же женщины в гареме?
— Евнухи очень стыдливы, господин, и никогда не разоблачаются перед посторонними, совершая омовение в одиночестве. Они стесняются своего уродства. Мужчины относятся к этому с пониманием, а что до женщин… Они любопытны, но у евнухов нет того, что им интересно…
— А как же Имад?
— Я достался ему по наследству. Он знал меня как евнуха своего отца, ему даже в голову не пришло проверять.
— Ты до сих пор не познал женщины?
— Многих и много раз.
— Как?!.
— Я служил в гареме…
— Там легко попасться! Женщин много, одна из них могла проболтаться…
— Ты прав, господин. Поэтому необходимо одарять своими ласками всех. Никто не станет доносить на саму себя, особенно, если наказание — смерть.
— Ты умудрился со всеми? — Козма захохотал. Ярукташ терпеливо ожидал, когда рыцарь закончит смеяться.
— Я еще не стар и полон мужской силы, — ответил он. — Чему удивляться?
— Как же ты их уговорил?
— Господин, ты забываешь, кто я! В гареме старого бека меня обучал старый евнух. Я каждый день проводил с женщинами… У бека я не позволял себе лишнего, боялся. Зато проведал многое… Мужчины часто не знают, что хочет от них женщина, они думают только о себе. Разбогатев, они покупают себе красавиц для утех, затем оставляют их на долгие месяцы, уходя в набег или на войну. Жены тоскуют без мужей, их тела просят ласки, они болеют, не получая ее. Если женщина не соединяется с мужчиной, она быстро стареет. Имад должен быть мне благодарен за то, что я сохранял красоту его жен.
— Но женщины могли забеременеть!
— Ты опять забываешь, господин, кем я был. Евнуху ли не знать, как избежать беременности? Хотя я подарил Имаду сына, плоть от плоти моей. Ты помог ему появиться на свет и спас его мать. Я благодарен тебе за это.
— Так это был ты?!.
— Имад бесплоден. Три года он соединялся с несколькими здоровыми женщинами с самое благоприятное для зачатия время. Но ни одна не понесла. Женщины желают детей, господин! Я позволил Мариам родить сына…
— Зачем ты говоришь это мне?
— Дабы ты знал, что я могу быть мужем и отцом.
— Здесь не сарацинский гарем, — вздохнул Козма. — И Алиенора…
— Не беспокойся об этом! Она согласится.
— Ты уверен?
— Она сказала мне.
— Ты и здесь успел! — Козма развел руками. — Я боюсь спрашивать тебя дальше…
— Чему ты удивляешься, господин? Разве я виноват, что ваши мужчины не умеют ухаживать за женщинами, а я знаю, как сказать и что предложить? Я полюбил баронессу, едва увидев ее, но твой друг Иоаким опередил меня. К тому же я был рабом… Поэтому я обратил внимание на ее служанку…
— Берта? Гордая недотрога, мечтающая выйти замуж за рыцаря?
— Она девственница и хочет принести невинность в подарок мужу. Но Берта очень любопытна и желала познать удовольствия любви. Поэтому постоянно подсматривала за хозяйкой и Иоакимом в щелочку. Я застал ее за этим занятием и сказал, что женщина может испытать любовное удовольствие, не расставаясь с девственностью. Она ответила, что такого не может быть. Я рассказал ей, как можно, и она пожелала испытать… Не думай, господин! — воскликнул Ярукташ, заметив, как изменилось лицо Козмы. — Я не обманул ее: Берта подарит мужу невинность, которую сохранила. Что из того, если милая девушка получила немного радости! Я никогда не обманывал женщин! Я честен с ними и всегда охраняю от бед. В ту ночь, когда Сеиф захватил замок, я спас Берту от насильников.
Глаза у Козмы стали большими.
— Заметив, как Сеиф с туркополами выводят из подвалов пленных сарацин, я первым делом разбудил Берту и отвел ее к тайному ходу. Она простояла там ночь над зловонной ямой, бедняжка, — вздохнул Ярукташ. — Только затем я побежал за тобой, господин. Прости, но ты мужчина и можешь за себя постоять. Попади Берта в руки туркополов и сарацин, участь ее была б незавидна. Что до Алиеноры, то я знал, что Сеиф никому не позволит прикоснуться к ней…
— Но как ты… С баронессой?..
— Мужчины-франки странные люди. Слабую женщину насильно заставили выйти замуж, затем у нее на глазах застрелили насильника, и никто из вас не подумал ее утешить! Наоборот, все отвернулись! А твой друг Иоаким прогнал ее, когда пришла проведать его, раненого!
Козма вздохнул.
— Я постучался к Алиеноре вечером того же дня и проговорил с ней до утра. Она пригласила заходить еще. Я как мог старался утешить ее, и она прониклась ко мне доверием. Настолько, что позволила выказать свою любовь на словах и на деле. Я люблю ее, господин! О такой женщине, как Алиенора, мечтает любой мужчина Леванта! Она никогда не пожалеет, что стала моей женой! У нее будет все, что она пожелает!
— Когда мужчины вожделеют, они щедры на обещания.
— Я всегда был честен с тобой, господин. И сейчас признаюсь тебе в преступлении, которое едва не совершил. Я хотел украсть плащаницу.
— Ты знаешь о ней?!
— Вы с Роджером разговаривали так громко… К тому же мне очень хотелось узнать, зачем Волк Пустыни приезжал в Иерусалим. Он погубил моих лучших воинов, я сам едва не погиб.
— Что ты собирался сделать с плащаницей? Поднести Саладину?
— Он уничтожит ее. В юности я был христианином и не могу позволить свершиться святотатству. Я собирался отвезти плащаницу в Константинополь. Император ромеев даст за нее много денег.
— Ошибаешься! В Константинополе есть своя плащаница. Зачем им еще одна?
— Вы, франки, не умеете торговать, — усмехнулся Ярукташ. — Император заплатит! Потому что плащаница в руках рыцарей-монахов принесет ему столько бед, что он предпочтет иметь ее, даже если она не подлинная. Греческие монахи разберутся, какая настоящая, для христиан такая реликвия должна быть одна…
— Ты не смог бы украсть ее. Роджер не расстается с сумкой и сразу заметит пропажу.
— Ночью он спит. И уверяю: ничего не узнает…
Ярукташ склонился к Козме и стал шептать ему на ухо. Тот только головой качал, внимая.
— Зачем ты рассказал это мне? — спросил Козма, когда Ярукташ умолк.
— Мне стыдно, что я замыслил низкое. Я прошу тебя не рассказывать Роджеру. Я все исправлю. Эмир Азни не должен быть вором!
— Ты еще не эмир. Обсудим это за ужином. Пригласи Алиенору. Пусть сама скажет. Не то выдаем замуж, не спросив!
— Слушаюсь, господин! — склонился Ярукташ.
— Мне дает покоя еще одно, — задумчиво сказал Козма. — Саладин не хочет отпускать Роджера. Как бы он чего…
— Султан всегда держит слово. Если скажет, что Роджер свободен, то беспокоиться не о чем.
— Так-то оно так… — задумчиво произнес Козма по-русски. Он встал из-за стола.
— Ты позволишь, господин? — спросил Ярукташ, протягивая руку к кувшину.
— Забирай! Угости Алиенору. Мы и в самом деле виноваты перед ней…
— Меня беспокоит другое, — еле слышно произнес Ярукташ, когда Козма вышел. — Саладин назначит меня эмиром, но надолго ли? Вчера я видел на стене Имада. Эмиры в замок по веревке не лазают…

* * *

Саладин проснулся от того, что кто-то тронул его за плечо. Над ним со светильником в руках стоял слуга.
— Прости, господин! Из Азни в лагерь пробрался перебежчик, правоверный. Хочет говорить с тобой!
— Зови! — распорядился Саладин, подсовывая под спину подушку.
— Он… — замялся слуга.
— Что?
— От него воняет дерьмом. Говорит, что выбирался из замка через нечистоты.
— Я не женщина…
Перебежчик, ступив в шатер, повалился ниц у входа.
— Иди ближе! — велел султан.
— Господин! От меня истекает зловоние…
— Потерплю! — усмехнулся Саладин.
Когда ночной гость приблизился, от него и в самом деле шибануло дурным запахом. Саладин сморщился, но промолчал.
— Кто-ты? — спросил султан, разглядывая перепачканное лунообразное лицо перебежчика.
— Ярукташ, евнух из гарема Имада, эмира Эль-Кудса.
— Он уже не эмир, — усмехнулся Саладин.
— Я понял это, увидав его на стене Азни.
— Имад говорил, что ты не глуп. Но что ты делал на стене во время приступа?
— Защищал ее. По велению хозяйки, в прошлом баронессы Алиеноры, а ныне правоверной Айгюль.
— Вместе с многобожниками?
— Разве ты, Несравненный, не прибегаешь порою к их помощи?
— Очень даже не глуп, — задумчиво произнес Саладин. — Имад не врал.
Ярукташ поклонился.
— Как ты выбрался из замка?
— Через подземный ход. По нему из замка текут нечистоты, поэтому никому не приходит в голову, что это тайный проход.
— Ты можешь провести им мамлюков?
— Это будет непросто. Ход узкий, местами приходится ползти, поэтому я так перепачкался. Мы не сумеем незаметно пробраться за стены в большом числе. Франки заметят и легко перебьют нас, бросив со стены свой гром.
— Пожалуй, — согласился Саладин. — Зачем же ты просил разбудить меня?
— Мне стало ведомо, что франки решили перехитрить тебя. Я знаю, зачем Зародьяр тайно приезжал в Эль-Кудс, и что он задумал…
Саладин слушал, не перебивая. Когда Ярукташ закончил, султан некоторое время молчал, погрузившись в размышления и пощелкивая пальцами. Наконец, поднял голову.
— Ты сможешь незаметно вернуться обратно? Чтобы франки не заметили?
— Да, господин.
— Тогда я подтверждаю их желание сделать тебя эмиром. Ты получишь фирман.
— Несравненный! — Ярукташ упал к его ногам.
— Имад говорил, что ты с умом вел хозяйство в Эль-Кудсе. Дела там, действительно, шли хорошо. Только эмир оказался плох…
— Я запомню это несравненный!
— Иди! И пусть все будет так, как задумали франки.
— Несравненный!
— Что еще?
— Я раб Имада…
— Уже нет. Твой бывший хозяин — преступник, приговоренный мною к смерти. Я милостиво даровал ему жизнь, но все имущество его теперь мое. Включая жен, которых я волен продать, если того пожелаю. Ты тоже принадлежишь мне. И я, как твой хозяин, дарую тебе свободу.
— Я недостоин слизывать пыль с твоих сапог!
— Эту право я тебе дарую! — усмехнулся Саладин. — Торопись!..
Однако Ярукташ, выбравшись из султанского шатра, не поспешил обратно, а стал о чем-то расспрашивать дежурившего у костра мамлюка.
— Чтобы я отвел к сотнику Имаду такую вонючку! — возмутился мамлюк. Но когда в его ладонь скатился увесистый золотой кружок, согласно кивнул…

* * *

Ярукташ осторожно выглянул во двор замка. Здесь было темно и тихо. Ярукташ еще некоторое время прислушивался, затем ступил на плиты двора и быстро убрал доску над ямой с нечистотами. Закрыл дверь и поспешил к источнику. Здесь он с удовлетворением обнаружил узелок, припрятанный у каменной стены колодца. Ярукташ стащил с себя провонявшую дерьмом одежду, бросил ее и ступил под струю, изливавшуюся из колодца. Вода была ледяной, но он, ежась, без звука омылся, затем достал из приготовленного узелка сухую одежду и переоделся. Вонючие тряпки Ярукташ аккуратно увязал и торопливо взбежал по каменной лестнице на стену. Здесь швырнул зловонный узел в пропасть. Осмотрелся. На дальней стене у привратных башен маячили фигуры часовых, но они не смотрели в его сторону. Ярукташ спустился во двор и уже неспешным шагом пересек освещенное факелами пространство перед дворцом.
Он не заметил троих людей, наблюдавших за ним с вершины одной из башен.
— Вернулся! — сказал Колбин, опуская прибор ночного видения. — Один. Прогнулся перед будущим боссом.
— У нас тоже прогибаются, — философски заметил стоявший рядом Иванов.
— Но сползать туда и обратно по дерьму!
— Я тоже ползал.
— Так вы для дела!
— Он тоже. Мы уедем, а ему здесь жить.
— Алиенору жалко! — вздохнул Колбин. — Классная баба, просто отвал башки! А жить будет с этим Шреком!
— Забирай ее!
— Ей баронство нужно. Феодалка! Не с моей зарплатой…
— У нас тоже баронства хотят. Вспомни наших миллионеров, их жен, кошек драных. Бабы везде одинаковы.
— Вас послушаешь, так не женишься никогда! — вздохнул Колбин. — Меня мать запилила, что пора.
— Пусть оставит тебе баронство в наследство…
— Я этого евнуха бывшего придушил бы, — угрюмо сказал Колбин. — Гад он все-таки!
— Чтоб торчать здесь два месяца?
— А что? Мне нравится! Полезут — еще подорвем! Тол есть…
— Зато Саладин уже знает про ход, — вздохнул Иванов. — Давай, Дима, как договаривались! — Он повернулся к третьему спутнику, все это время не проронившего ни слова. — Так, Кузьма Иванович!
— Всенепременно!
— На том и порешим! — сказал Иванов. — Уговор дороже женщин. Идем? Завтра хлопотливый день…
Троица спустилась с башни, прошла по стене и по каменной лестнице перебралась во дворец. Козма и Иванов разошлись по своим комнатам, а Колбин задержался. Когда коридор опустел, он на цыпочках подошел к двери покоев Алиеноры и, приложив к ней ухо, застыл на некоторое время. Затем, воровато оглянувшись, достал из кармана уголек и начертил на двери «х. й». Подумал и добавил: «лысый!»…

21

Процессия медленно вытекала из ворот Азни. Шагом ехали всадники, ведя на поводьях навьюченных и запасных коней, тащились тяжело груженые повозки. Одной из них управлял поджарый костистый монах — отец Лотарь, увозивший ставшую ненужной утварь своей церкви; пару гнедых другой повозки лихо нахлестывал Гуго. Рядом с ним восседала Берта, которая, как выяснилось, не умела ездить верхом. Замок покидали гости и все его обитатели, не пожелавшие остаться у сменившей веру хозяйки. Алиенора никому не препятствовала и даже подарила повозки; коней и сбрую дал Роджер.
Со стен Азни на уходивших с любопытством смотрели освобожденные из подземелья мамлюки Ярукташа. Они были в кольчугах и при оружии, только луки Роджер запретил возвращать им до времени — дабы не возник соблазн издалека сквитаться с кем-то за прошлые обиды. Сам новоиспеченный эмир Азни покинул замок еще на рассвете и сейчас маячил у шатра Саладина, вместе с повелителем наблюдая за исходом христиан.
Давая простор уходившим защитникам, войско султана подалось назад и теперь колыхалось неподалеку. Мамлюки, стоявшие в задних рядах, вставали на цыпочки и даже подпрыгивали, силясь разглядеть таинственных чужеземцев. На лицах их любопытство мешалось с разочарованием: в долину выходили обычные люди.
Когда последний защитник выбрался из ворот, Роджер поскакал вдоль процессии, выстраивая ее в походную в колонну. Затем он, а также Иванов с Колбиным, Козма с Иоакимом встали во главе. В этот миг от шатра Саладина к ним двинулась группа всадников. Это был султан с братом, Ярукташ и мамлюки султанской охраны. Они остановили своих коней на расстоянии прыжка от франков.
— Передаем тебе Азни, султан! — сказал Козма, выезжая вперед. — Как и договаривались. Где твой фирман?
— Ты получишь его! — невозмутимо промолвил Саладин. — Как только все условия нашего договора будут выполнены.
— Что не так?
— Я разрешил уехать всем, кто того пожелает, и забрать свое имущество. Но то, что принадлежит мне, должно быть оставлено.
— Я прихватил что-то твое? Прости, если это так. Я верну.
— Ты не взял ничего чужого, а вот он, — Саладин указал плетью на Роджера. — Должен вернуть.
Роджер положил руку на рукоять меча.
— Я ничего не брал у тебя, султан!
— Месяц тому ты приехал в принадлежащий мне город Эль-Кудс, который вы зовете Иерусалимом, и взял там одну вещь. Верни ее мне, и можешь ехать куда хочешь.
— Ах ты!..
Роджер выхватил меч — лезвие его молнией сверкнуло на солнце. В тот же миг сотня конных мамлюков, возникнув словно из-под земли, взяла голову колонны в полукольцо. Бросив поводья, мамлюки натянули луки и подняли арбалеты, ожидая команды.
— Так вот каково твое слово, султан! — крикнул Козма, бросив взгляд на изготовившихся сарацин.
— Слово мое нерушимо. Повторяю: вы уйдете живыми и невредимыми, вместе со своим скарбом, — насмешливо сказал Саладин. — Но то, что принадлежит мне, останется здесь. Любой, кто воспрепятствует моей воле, будет убит.
— Сначала сразимся! — воскликнул Роджер, потрясая мечом. — Козма, рыцарь Игорь! Бросайте свой гром!
Саладин перевел взгляд на брата. Аль-Адил привстал на стременах, но Козма опередил его.
— Мы отдаем твою вещь, султан.
— Попробуй забрать, предатель! — воскликнул Роджер. — Останешься здесь навсегда!
Козма обернулся и кивнул Иванову с Колбиным. Рука полковника сделала неуловимое движение — Роджер захрипел и выронил меч. Колбин подъехал, завел руки комтура за спину и ловко связал их прочным ремешком. Козма тронул коленками своего жеребца и подскакал ближе. Из седельной сумки Роджера достал увесистый сверток.
— Проклинаю тебя! — прохрипел Роджер. Ему было трудно говорить — удар Иванова пришелся ему под подбородок, ушибив гортань. — Да сгоришь ты в аду вместе со своими разбойниками!
— Охота тебе ругаться, рыцарь! — буркнул Козма и поскакал к Саладину.
— Ты это хотел, султан? — спросил, протягивая сверток.
Подчиняясь кивку Саладина, к Козме подскочил Ярукташ, принял сверток и высвободил тяжелую плоскую шкатулку.
— Она, Несравненный!
— Открой!
— Нужен ключ!
— Без ключа справишься, — насмешливо сказал Козма. — Ты ведь собирался ее украсть?! Евнуху из гарема не привыкать отпирать чужие замки.
Саладин с любопытством посмотрел на Ярукташа. Тот смутился, но тут же торопливо извлек из кармана шаровар какой-то крючок и дрожащими руками стал ковыряться в замочной скважине шкатулки. Скрипнула сталь, крышка отскочила, и Ярукташ вытащил наружу многократно сложенную ткань.
— Разверни! — велел Саладин.
Ярукташ, пристроив пустую шкатулку на седле перед собой, стал разматывать плащаницу. Край выскользнул из его рук, и неширокая полоса материи вытянулась во всю длину — от рук всадника до самой земли.
— Это и есть святыня многобожников? — пожал плечами Саладин, разглядывая грубо намалеванное на плотной ткани изображение лежащего человека со сложенными на груди руками. — Это то, что должно поднять заморских королей на войну со мной?
— Да, Несравненный! — торопливо выпалил Ярукташ, облизывая толстые губы.
— Я не ощущаю исходящей от нее святости, — пожал плечами Саладин, — а ты? — повернулся он к брату.
— Я тоже ничего не ощущаю, Несравненный!
— Это изображение вашего бога? — насмешливо спросил Саладин у Козмы.
— Да. Оно появилось на плащанице нерукотворно. Этот тот, кого правоверные зовут «пророк Исса»,
— Мы почитаем Иссу, но Аллах запрещает изображать людей. Даже пророков. К тому, думаю, это не нерукотворный образ. Обычный обман многобожников.
— Ты кощунствуешь, султан! Плащаница Господа нашего — великая реликвия!
— Это легко проверить! Бог не позволит смертному причинить вред истинной святыне. Брось ее в костер! — велел Саладин стоявшему рядом мамлюку.
За спиной Козмы послышался крик Роджера.
— Будь ты проклят, язычник! Господь поразит тебя! Сдохнешь! Сгниешь заживо, вместе с отродьем своим!
— Прости его, султан! — сказал Козма, беспокойно оглядываясь. — Тяжкие испытания повредили рассудок рыцаря.
Саладин усмехнулся. Мамлюк, обрадованный вниманием султана, выхватил плащаницу из рук Ярукташа и помчался к горевшему неподалеку костру. Длинная полоса ткани развевалась в его руках как стяг. Подскакав, мамлюк бросил плащаницу в огонь.
Ткань, сложившись, упала комом, закрыв пламя. Оно погасло. Синеватый дымок потянулся из-под краев плащаницы, стелясь над утоптанной землей.
— Не горит! — воскликнул Козма, подбирая повод коня.
— Погоди! — остановил его Саладин.
Все в долине, не отрываясь, смотрели на погасший костер. Дымок по-прежнему стелился из-под ткани, постепенно густея. По краям показались маленькие язычки пламени — и внезапно ткань вспыхнула разом. Саладин удовлетворенно откинулся к задней луке седла. Козма понурился. Саладин сделал знак, и ближний мамлюк достал из седельной сумки скрученный в трубку пергамент, завернутый в шелк. Султан взял его и протянул Козме.
— Вот твой фирман!
Козма развернул, а затем расправил пергамент. На тщательно выделанной коже бежала красивая арабская вязь. Снизу на шелковом шнурке висела печать зеленого воска. Козма скрутил фирман и спрятал в седельную сумку.
— Можешь ехать, чужеземец! Если тебя остановит отряд правоверных, покажешь фирман. И сообщи мне, если кто не поклонится до земли султанской печати!
— Это не все, султан!
Саладин удивленно посмотрел на Козму.
— Ты не расплатился со мной за лечение!
Султан пожал плечами:
— Что хочешь?
— Это! — указал Козма на шкатулку в руках Ярукташа.
Саладин мановением руки подозвав эмира Азни, взял у него шкатулку и стал внимательно рассматривать.
— Там нет второй плащаницы, султан!
— Золото, серебро… — усмехнулся Саладин, протягивая шкатулку Козме. — Я уже предлагал это.
— Здесь еще и дерево…
Козма забрал у Ярукташа ткань, в которую была завернута шкатулка, аккуратно упаковал ее и сунул в седельную сумку. Взял поводья.
— Погоди! — остановил его Саладин. — Хочу спросить. Почему ты друзья не вступился за плащаницу? Почему твои друзья не бросили гром? Ты мог бы убить меня!
— Вместе с собой. В моем времени, султан, жизнь ценится дороже вещей.
— Но это была ваша реликвия!
— Ты оказался прав: она поддельная. Настоящая плащаница — в Константинополе, у императора ромеев.
— Он не дружит с крестоносцами, поэтому не станет призывать в Сахель королей многобожников, махая реликвией. Ведь так?
— Короли придут и без плащаницы. Тебе еще придется повоевать за Сахель, султан! Твое войско будет разбито — и не раз!
— Но Сахель останется за мной?
— Да!
— Доброго пути, чужеземец!..
— Прощай, Саладин!
— Когда кончится эта бодяга?!
Козма оглянулся. Иоаким подъехал и встал рядом. Похудевший, осунувшийся, он хмуро смотрел на султана и его свиту.
— Кто это? — спросил Саладин, не понявший русской фразы.
— Мой друг. Он торопит.
— Я не удерживаю вас…
— Погоди, Несравненный!
Сквозь ряды султанской свиты пробивался воин. Саладин дал знак пропустить. Это был Имад.
— Ты не можешь отпустить франка, который поднял на тебя меч! — воскликнул Имад, подъезжая ближе. — Зародьяр поносил тебя скверными словами, оскорбляя тем самым все войско! Он враг всех правоверных!
Саладин заколебался.
— Я поклялся на Коране отомстить убийце моего брата! — поспешно добавил Имад. — Не позволяй ему уехать!
— Роджер не убивал Селима! — вмешался Козма.
— А кто его убил?
— Я!
Имад смотрел недоверчиво.
— Я выстрелил в него из арбалета, — спокойно сказал Козма. — Стрела вошла ему в грудь. Он умер сразу, не мучаясь.
— Почему ты сделал это? — спросил Саладин.
— Селим собирался распять на дереве христианскую девушку, вся вина которой была в том, что не позволила мамлюкам изнасиловать себя. По приказу Селима его воины зарезали семью этой девушки и других жителей в христианском селении. Тот еще был братец… Сволочь!..
— Ты умрешь, как он!
Имад выхватил взведенный арбалет из рук ближайшего мамлюка, вскинул к плечу. Звонко щелкнула тетива. Но толстая стрела-болт, летевшая прямо в грудь чужеземца, натолкнувшись на невидимую преграду прямо перед грудью Козмы, бессильно упала наземь.
— Можешь еще копье бросить! — насмешливо сказал Козма.
— А-а-а!.. — завизжал Имад, выхватывая из ножен саблю.
Ударить он не успел. Арбалетная стрела, пущенная в упор, пробила ему горло. Имад выронил саблю и, захрипев, скатился с коня. Саладин оглянулся. Ярукташ опускал разряженный арбалет.
— Имад хотел опозорить тебя, Несравненный! — сказал эмир Азни, кланяясь. — Ты уже отдал фирман многобожнику, пообещав ему свою защиту.
Саладин кивнул. Козма развернул коня. Иоаким последовал за ним.
— Преступников надо казнить сразу! — сказал Саладин подъехавшему брату. — Зря я послушал тебя тогда, Аль-Адил! — добавил он, глядя на лежащего недвижимо Имада. — Храбрость великое дело для воина, но она не заменит ума. Я не хотел отпускать Зародьяра, но убивать Козму не было нужды. К тому же, разозлясь, он запросто мог убить нас с тобою. Сахелю это ни к чему. Ты правильно поступил! — повернулся Саладин Ярукташу. — Что хочешь в награду?
— Ты и без того осыпал меня милостями, Несравненный! — склонился эмир Азни.
Саладин пожал плечами.
— Но если ты желаешь наградить своего слугу, — торопливо добавил Ярукташ, — то отдай мне жен Имада. Бедные женщины не виновны в преступлении мужа.
— У Имада был сын, — сказал Саладин, пристально глядя в глаза Ярукташа.
— Он станет моим! И вырастет преданным воином Аллаха!
— Бери! — махнул рукой Саладин. — Но пусть судьба Имада станет тебе наукой… Он храбро сражался и много любил. Но чувства свои ставил выше долга перед господином.
— Я запомню! — вновь склонился Ярукташ.
«А я постараюсь забыть, что ты притворялся евнухом, — подумал Саладин, трогая коня. — Имад умер вовремя, не так ли, Ярукташ? Отомстив за брата, он пожелал бы твоей головы. И я не смог бы ему отказать — правоверные не прощают соблазнения жен. В этот раз наши цели совпали, эмир, но берегись, коли забудешься…»

* * *

Как только сарацинский лагерь скрылся вдали, Козма подъехал к Роджеру. Вытащил нож и перерезал ремень, стягивавший руки комтура.
— Прости обиду, рыцарь, но только так я мог спасти твою жизнь. Саладин не собирался отпускать тебя — сам видел.
— Где плащаница? — хмуро спросил Роджер, потирая затекшие кисти.
— Здесь! — Козма ткнул себя в грудь. — Обернута вокруг тела. Надеюсь, Господь простит мне такое святотатство.
— Покажи!
— Панцирь надо снять!
— Я подожду…
Подъехавший Колбин помог Козме расстегнуть ремни панциря, затем стащить кольчугу. Тесемки халата Козма развязал сам, затем развел края одежды. Роджер коснулся пальцами плотной материи, показавшейся из-под халата, и лицо его просветлело.
— Верну ее на первом же привале — чтоб никто посторонний не видел.
— Хорошо! — согласился Роджер.
— А пока забери! — Козма достал из седельной сумки сверток со шкатулкой.
— Оставь себе! Подарок Саладина…
— Как ты докажешь подлинность плащаницы без ларца?
— Подлинность проверяют иначе. Все равно мне не поверят. По Сахелю разойдется слух, что султан сжег святыню, и я не смогу убедить христианских королей встать на ее защиту.
— Они придут и без нее. Королей влечет в Левант не благочестие, а земли и золото.
— Среди королей попадаются благочестивые.
— Эти-то как раз самые жадные!
— Как Саладин узнал о реликвии? — сердито спросил Роджер.
— Ярукташ подслушал нас, в чем признался мне, стараясь заслужить доверие. Он задумал украсть плащаницу и перепродать Константинополю. Но тут выпала возможность стать эмиром… Нетрудно было догадаться, что он донесет султану.
— Где ты взял подделку?
— У отца Лотаря нашлась — использовалась при богослужении. Подменили, пока ты спал. Надеюсь, Гоподь простит мне этот грех!
— Помолюсь за тебя. Но ты сделал правильно. Я понял твой замысел, как только увидел ненастоящую плащаницу.
— Хорошо, что подлинную видели только мы. На этом все строилось… Трудно заподозрить обман, когда не знаешь правды. Саладин очень умен и едва не разоблачил нас. Он догадался бы, прояви ты неискренность в чувствах. Ты хорошо ругался и проклинал. Прости!..
— И меня! — добавил полковник Иванов. — Я ударил тебя, комтур…
— Как-то в сражении я сшиб с коня одного знатного рыцаря, — сказал Роджер. — Он не видел, что сзади в него целят копьем. Рыцарь больно ушибся, обиделся и потребовал поединка. Но когда узнал правду, устроил для меня пир. Когда приедем в Маргат, я угощу тебя на славу, рыцарь Игорь! И тебя, рыцарь Козма! И попробуй возразить, что не сам Господь послал мне тебя!
Роджер тронул пятками жеребца и умчался во главу колонны.
Козма в свою очередь подогнал коня и поравнялся с Ги. Они со Стеллой ехали бок о бок. Жена юного рыцаря была в боевом сарацинском облачении и более походила на воина, чем женщину.
— Держи! — Козма протянул Ги увесистый кошель. — Вам хватит на первое время.
— Не могу принять денег от тебя! — застеснялся Ги.
— Это твое золото. Кошель висел на поясе Сеифа. Поскольку ты его застрелил, добыча твоя. Так говорит мой друг Иоаким.
Ги все еще колебался. Тогда Стелла, подъехав, молча забрала кошель.
— Господь послал тебе умную жену! — улыбнулся Козма. — Береги ее! Всякие баронессы не стоят пряди ее волос!..
— Опять занимался благотворительностью? — спросил Иоаким, когда Козма присоединился к головной группе всадников.
— Зачем нам золото? Еды до Маргата хватит, а там Роджер снабдит.
— Не понадобится! — вмешался Иванов.
— Разве мы не пойдем в Аскалон?
— Там опасно. Сарацины заинтересовались пещерой, и два дня назад Егорычев получил стрелу в плечо. Лежит в реанимации. Его жена убьет меня! Я специально оставил его там, думал, что безопаснее.
— Ты не рассказывал!
— Было не до того.
— С фирманом Саладина бояться нечего!
— Если бы! Они сначала стреляют, потом спрашивают. Алексей едва успел выглянуть из пещеры…
— Что делать?
— Наше счастье, что мальчик Костя заскучал, когда отменили полеты, и стал изучать излучение, управляющее проходом. Прошлой ночью расшифровал алгоритм. Пока не до конца, но система позиционирования уже работает. Утром мне радировали: новый проход появился в заданной точке — возле замка Маргат. Будем надеяться, что рыцари Роджера не перестреляют чужаков.
— Их слишком мало, чтобы лазить по окрестностям.
— Станет больше, — кивнул Иванов на колонну. — Многие останутся в Маргате…
— Ты замутил эту хрень с плащаницей? — спросил Иоаким, когда Иванов с Колбиным отъехали.
— Я…
— Подлил Роджеру сонного зелья, ночью залез к нему в сумку?..
— Я похож на злодея? Все сделал Ярукташ. Еще неделю назад.
— Зачем?
— Элементарное воровство с целью наживы. Стащил у отца Лотаря инвентарь, подменил настоящую… Но затем усовестился и вернул плащаницу. Вдвоем замутили… Ярукташу надо было прогнуться перед Саладином, а мне — спасти Роджера. Договорились… Вот только Имад не планировался, сам влез. Но Ярукташ разобрался…
— Думаю, что с большим удовольствием. Иванов знал о вашем заговоре?
— Я попросил его присмотреть за Роджером. Он бы не поверил Ярукташу.
— И я бы не поверил. Гнида лысая! А ты его — в эмиры!..
— Ярукташ хороший человек!
— Самое главное, добрый! Я заметил это. Еще в Масличном ущелье, где он хотел нас зарезать.
— Трудно остаться человеком, когда тебя в детстве продают собственные родители, затем измываются всякие беки и эмиры, вынуждать лгать и подличать. Но Ярукташ действительно добрый, хотя стыдится этого. Его насильно обратили в ислам, но душа у него — христианка!
— Теперь я знаю, почему ты никогда не станешь президентом, — мрачно сказал Иоаким. — Тебе противопоказано. Тебя надо в келью, в затвор! Оставить только маленькое окошечко для раздачи благости приходящим паломникам.
— Мне и дома неплохо.
— Через пару дней будем, — вздохнул Иоаким. — Не верится.
— Поверишь! Нас ждет горячая встреча.
— Особенно меня!
— Хочешь, поговорю с Дуней!
— Что скажешь?
— Было жизненно необходимо улестить баронессу. Мы, израненные, нуждались в приюте, а по следам шла погоня. Можно и фильм показать, Иванов с Димой сняли…
— Такое я и сам наплести могу. Знаешь, что ответит? «Понимаю, что требовалось улестить, но зачем так старался?»
— Бить будет?
— Только б не царапалась! Долго заживает потом…
— Остриги ей ногти!
— Пробовал. Отрастают…
Козма засмеялся. Иоаким посмотрел на него исподлобья, но затем не выдержал и рассмеялся сам. Они хохотали, не в силах остановиться, а с проезжавших мимо коней и повозок на них смотрели и улыбались люди…

Эпилог

Рита стремительно вошла в комнату и с ходу шлепнулась Кузьме на колени.
— Диван сломаешь!
— Новый куплю! — ответила Рита, пристраивая голову на груди Кузьмы. — Дети спят, могу я побыть с мужем? Которого люблю. Знаешь?
— Догадываюсь.
— Скажи, что я самая красивая! Ну?
— Белые волосы, серые глаза, молочная кожа… Мечта сарацина!
— В глаз хочешь? — спросила Рита, прицеливаясь, куда бы поцеловать мужа. Передумала и вцепилась зубами в мочку уха.
— Эту рану страховая компания не оплатит.
— Нету раны, — сказала Рита, выпустив мочку и разглядывая ее. — Ни кровиночки. Только отпечатки зубов.
— И на том спасибо.
— Я не Дуня, чтобы мужа калечить. Мало ей, что Аким вернулся весь в шрамах!
— Крепко его отделала?
— У-у! Ногами по полу катала. Бьет, а он ей ноги целует. Жуть! Не рада была, что мирить вызвалась.
— Надо было! Зажился здесь… Два дня, как вернулись, а он домой боится… Как Аким на полу оказался?
— На коленях прощения просил. Она его сначала толкнула, а потом стала пинать.
— Садистка! Убить могла.
— Где там! — Рита прыснула. — Врезала пару раз, он заохал, так она сама бух на колени и давай по голове его гладить. Целует и плачет… Ну я и ушла… Она красивая?
— Кто?
— Баронесса, с которой Аким крутил?
— Дас ист фантастиш! Блондинка из немецкого порнофильма.
— Это где ты порнушку смотришь? — ревниво спросила Рита. — А?
— В юности нагляделся.
— Смотри мне!
— Интересно: если б я с баронессой… Тоже б ногами пинала?
— Не-а, — сказала Рита, целуя Кузьму в бороду. — Я б не била. Просто зарезала — и все!
— Спасибо тебе сердечное! А я Дуню садисткой назвал. Она в сравнении с тобой — ангел божий.
— Не издевайся! Знаешь ведь, что я тебя ни за что и никогда… Ревела бы тайком, но чтоб бить…
— Ты и без того ревела.
— Откуда знаешь?
— Глупый вопрос.
— Извини. Забыла, что ты у нас колдун. Как Дуня.
— Колдовство тут не при чем. Когда любишь человека, всегда чувствуешь, когда ему плохо.
— Я чувствовала! — Рита прижалась к нему покрепче. — Честное слово!
— Плакать все равно не стоило.
— В следующий раз я поеду с тобой.
— Ага! Тебя сразу в гарем продадут! Мечта сарацина… Это мы камни таскали, да сарацин лечили; тебе б другую работу назначили…
— Заревновал! — обрадовалась Рита. — То-то! И все-таки жаль, что женщинам с вами нельзя. Ты вот самого Саладина видел…
— Что из того? Подумаешь… Старый человек с больной спиной. На руках и голове — экзема…
— На кого похож?
— Узбек, торгующий дынями на базаре.
— Где ты видел узбеков на рынках?
— Раньше были.
— Сейчас азербайджанцы. Молодые и мордатые. Ты и Господню плащаницу в руках держал…
— Знать бы: ту ли?
— Из ларца, что ты привез, взяли образцы микрочастиц ткани, будут сверять с Туринской плащаницей. Вот если не совпадут…
— Кому это интересно? Радиоуглеродный анализ показал, что Туринская плащаница на восемьсот лет моложе, чем должна быть. Тут же придумали объяснение этому — набрала частиц дыма при пожарах. Люди не хотят расставаться с иллюзиями… Да и зачем? Лучше создать новую. Некая журналистка Маргарита Голуб написала в статье, что среди тех, кто нашел ларец из-под плащаницы, были случаи чудесного исцеления…
— Были! Я не врала! Мне рассказывали… Голова переставала болеть и простуда прошла…
— Это Дима наплел? У него голова не может болеть — там же одна кость! Что до простуды, то просто аспирину выпил. Или водки…
— Циник вы, рыцарь Козма!
— Борюсь с суевериями. А то стоят в многокилометровой очереди — мощам поклониться, а потом — глотки резать! Бога в душе надо носить.
— Неужели ты ничего не ощущал, прикасаясь к плащанице?
— Ощущал.
— Что?
— Одно могу сказать определенно: сейчас у меня ощущения несколько иные, — низким голосом произнес Кузьма, распуская поясок на халате жены. — Но тоже приятные…
— Как тебе фирман оставили? — спросила Рита позже, лежа на спине и глядя на стену. Там, в простой деревянной рамке за стеклом виднелся кусок пергамента, расписанный арабской вязью.
— По контракту мы обязаны сдать вещи, имеющие историческую ценность, — отвечал Козма, снимая фирман со стены. — Даже одежду нашу забрали. Но фирман эксперты единодушно признали подделкой. Смотри — пергамент-то новенький! Эксперты не знали, откуда он… В бюрократии есть свои светлые стороны: имеется официальное заключение, следовательно под действие контракта предмет не подпадает. Кое-кто, правда, зубами скрипел…
— Где здесь твое имя?
— Вот! — указал Кузьма.
— Узор какой-то…
— Арабская вязь… Каллиграф творил. Печать какая четкая и красивая! Не то, что нынешние штампы…
— Что читаешь? — спросила Рита, отворачиваясь от фирмана и переводя взгляд на столик, заваленный книгами. — История крестовых походов? Не насмотрелся там?
— Сверял теорию с реальностью… — сказал Козма, отложив фирман, и пристраиваясь рядом. — Например, известно, что замок иоаннитов Маргат, перешел в руки сарацин только к концу тринадцатого века. Мусульмане не могли взять его свыше ста лет!
— Ну и что?
— Понятно, что это был хорошо укрепленный замок. Богатые запасы воды и продовольствия, оружия… Но в Леванте крепостей хватало. Не у каждого замка был умелый комендант… У иоаннитов их звали комтурами. В Маргате командовал Роджер.
— Ты знал его?
— Имел честь. Он посвятил меня в рыцари.
— Теперь ты должен слагать стихи в честь прекрасной дамы — рыцарям это положено, — Рита взяла со столика другую книгу. — «Трубадуры Прованса»? Уже начал?
— Нет, — Козма забрал книгу. — Искал знакомые имена. Вот смотри: при дворе графа Роберта Тулузского среди прочих трубадуров подвизалась некая Стелла, жена рыцаря Гийома Однорукого. Она писала необычные сирвенты. В то время как мужчины меланхолично воспевали прекрасных дам, Стелла сочиняла мужественные песни, призывающие рыцарей отвоевывать Гроб Господень. Историк пишет, что это вызывало удивление, но стихи нравились. Стела неоднократно побеждала в поэтических турнирах, граф подарил ей богатые земли. К сожалению, сирвенты Стеллы до нас не дошли. Автор пишет, Стелла — псевдоним, на латыни это имя означает «звезда». Тут, конечно можно поспорить, но самое удивительное в другом. Эту книгу я читал много раз. Помню имя каждого трубадура. И готов поклясться, что раньше в книге не было ни слова о Стелле.
— Ты встречал ее?
— Даже замуж выдал. На венчании вел к алтарю вместо отца. Ее родителей убили сарацины.
— Бедная девочка! Потерять родителей и выйти замуж за однорукого. Небось, старого и страшного…
— Молодого и красивого. Это был брак по любви. Руку Ги я отрезал.
— Зачем?
— Гангрена…
— Какие ужасы ты рассказываешь! — фыркнула Рита, пристраивая голову на груди мужа. — Не пущу тебя больше в этот Сахель!
Кузма погладил ее по голове.
— Я помню одну песню Стеллы.
— Спой!
— Как-нибудь позже.
— Почему?
— Ты будешь плакать.
— Вдруг нет?
— Будешь. Все плачут, когда слышат.
— Тогда не надо, — согласилась Рита. — Я наплакалась на десять лет вперед. Хватит! Ты можешь не писать мне стихов. Читай свои книги, а я уйду. Или нет — сяду в сторонке и буду на тебя смотреть. Тихо-тихо. Ты читай, не обращай на меня внимания! Если даже я заплачу, ты не услышишь. Это от радости… От радости ведь тоже плачут, знаешь?..
2006